migration

СМИ со ссылкой на исследование демографов написали, что в Россию вернулись 10% релокантов. 

Но так интерпретировать работу ученых нельзя. Почему? Рассказывает соавтор этого исследования

4 февраля на сайте «Демоскоп Weekly» вышла статья демографов Юлии Флоринской и Никиты Мкртчяна «География новой российской эмиграции (по материалам опроса россиян, уехавших из России в 2022–2023 гг.)». Основные выводы из исследования мы пересказали в нашем канале.

Другие СМИ тоже написали об исследовании, но передали его выводы некорректно. Данные опроса экстраполировали на всех эмигрантов, но метод авторов не позволяет этого делать. Вот что говорит соавтор исследования, ведущий научный сотрудник Центра «ИНСАП» ИПЭИ РАНХиГС Юлия Флоринская:

«Бойкий заголовок, вынесенный во все издания, начиная с “Ведомостей”, не соответствует действительности.

В нашей работе речь шла исключительно о 3,5 тысячах опрошенных, которые никак не репрезентируют всех эмигрантов. Опрос проводился на неслучайной потоковой выборке — это значит, что пройти его мог любой эмигрант, у которого была ссылка на исследование. Мы старались охватить как можно больше стран, широко распространив ссылку на опрос. Поэтому выводы нельзя экстраполировать на всех уехавших.

Это не количественное исследование, и его нельзя так трактовать. Провести полноценное количественное исследование российской эмиграции невозможно».

finance

Мишустин поручил Минфину и Минэку за три месяца придумать, как совершить прорыв в демографии и экономике.

Среди целей — увеличить к 2030 году среднюю ожидаемую продолжительность жизни россиян с 73,4 года до 78 лет, а суммарный коэффициент рождаемости увеличить с 1,4 до 1,6. Кроме того, через шесть лет Россия должна войти в топ-4 экономик мира, а объём инвестиций должен подскочить на 60%.

heavy drinking bastard

​​«Сильно выпивающая шмара» довела до увольнения: Евгения Сатановского уволили с «Соловьев LIVE» за слова о Марии Захаровой

Востоковед и политолог, бывший президент Российского еврейского конгресса Евгений Сатановский уволен с прокремлевского канала «Соловьев LIVE», где работал экспертом, за слова о сотрудниках МИД России Марии Захаровой и Михаиле Богданове. Об этом сообщил ведущий Владимир Соловьев.

Сатновский участвовал в программе израильского журналиста Александра Вальдмана на канале в YouTube. Сатановский и Вальдман обсуждали текущее противостояние Израиля с ХАМАС.

Богданова Сатановский назвал «сильно спившимся замминистра, который еще в Каире послом бухал, как не в себя». Про Захарову Сатановский сказал, что она «сильно выпивающая шмара», которая «в принципе евреев-то не особенно любит, а Израиль и терпеть не может».

«Вот ситуация, при которой Путину до зарезу нужны иранцы, арабы, турки. И он утирается и умывается вне зависимости от того, чего происходит - с теми же турками, с тем же Эрдоганом. А это главная крыша», — отметил Сатановский.

«Я не вижу возможности продолжать профессиональное общение с Евгением Яновичем и принял решение об увольнении Евгения Яновича Сатановского с нашего канала», — сказал Соловьев в видеообращении.

TV in Russia

Южная Корея проиграла Китаю: россияне переходят на телевизоры из КНР

После девяти лет доминирования на российском рынке телевизоров южнокорейский Samsung уступил место китайскому Haier. Об этом говорится в обзоре «Коммерсанта».

Продажи телевизоров по итогам января—сентября увеличились на 35–40% и в тройке лидеров закрепились китайские вендоры.

Эксперты считают, что при сохранении санкций ушедшие вендоры рискуют полностью потерять российский рынок, а за лидерство будут бороться китайские Haier и Hisense.

Decisions are made on the basis of incorrect data

Медики оценили меры стимулирования рождаемости

Врачи не поддерживают запрет свободной продажи препаратов для прерывания беременности

Большинство медиков, опрошенных профессиональным сервисом «Справочник врача», отрицательно относятся к инициативам по повышению рождаемости, предложенным Минздравом и Госдумой. В частности, 59% респондентов выступили против ограничения свободной продажи препаратов для прерывания беременности. Врачи считают, что это приведет к росту криминальных абортов, всплеску «медицинского туризма» и большому проценту отказа от детей. Эксперт Минздрава указывает, что медикаментозные аборты необходимо выполнять только под контролем врача, поэтому ограничения «оправданны и направлены на сохранение здоровья женщин».

Как рассказывал “Ъ”, в середине июля Минздрав решил обновить перечень лекарств, подлежащих предметно-количественному учету. Среди прочего ведомство хочет добавить туда препараты для медикаментозного аборта: мифепристон и мизопростол. Это произошло на фоне дискуссии «Единой России» о способах улучшения демографии в стране и заявления министра здравоохранения Михаила Мурашко о необходимости «жесткого контроля» таких препаратов. Ожидается, что документ вступит в силу с апреля 2024 года. Кроме того, ведомство обещает рассмотреть предложение ряда депутатов о запрете абортов в частных клиниках.

Профессиональный сервис «Справочник врача» опросил 1,6 тыс. медиков об их отношении к таким инициативам по повышению рождаемости. Как показало исследование, большая часть респондентов (60%) в целом отрицательно оценивает подобные меры. Второй по популярности ответ (23%) — нейтральное отношение, поскольку такая инициатива никогда не будет в полной мере реализована.

В других вопросах 45% врачей полагают, что исключительно мнение женщины должно быть решающим в отношении аборта, еще 33% — что это должно быть решение пары. Что касается средств посткоитальной (экстренной) контрацепции, за свободный выбор женщины здесь 50% врачей, за согласованное мнение пары — 33% опрошенных. При этом только 5% согласились с утверждением, что посткоитальная контрацепция [по определению] по сути своей является медикаментозным абортом [но 5% на лекции не ходило, штоль] и должна быть запрещена. Напротив, 68% считают, что это актуальный в ряде случаев метод предотвращения нежелательной беременности, поэтому продажа соответствующих препаратов не должна жестко контролироваться.

Предложение ограничить свободную продажу препаратов для прерывания беременности [желающие прервать могут сходить в аптеку, там они узнают что такое свободная продажа] — мифепристона и мизопростола — отрицательно оценивают 59% респондентов, нейтрально 19% и 22% положительно. [квалификация врачей опять подвергнута сомнению]

Участникам опроса предложили выбрать несколько возможных вариантов, к которым могут привести подобные меры. Только 10% сказали про снижение количества абортов и прирост населения. А вот 87% опрошенных врачей полагают, что это приведет к росту числа криминальных абортов, 64% — к росту числа отказов от детей, 57% — к росту числа женщин, которые будут делать аборт в других странах, 47% — к увеличению случаев убийств новорожденных, 44% — к росту материнской смертности.

Для эффективной профилактики нежелательных беременностей, по мнению опрошенных, необходима масштабная санитарно-просветительская работа с населением [и врачами] при государственной поддержке и достаточном финансировании — этот вариант указали 71% опрошенных. Также 77,5% выбрали вариант «увеличение доходов населения в целом»; 58% посчитали необходимым усиление финансовой господдержки молодых семей и матерей-одиночек; строительство достаточного количества яслей, детсадов, школ указали 57%. Госпрограммы по контрацепции для малообеспеченных граждан и доступность процедуры стерилизации упомянули 55%, юридическую защиту матери и ребенка — 47,5%. Про уроки секс-просвещения в школах/ПТУ/вузах напомнили 44%, а передачу функции профилактики нежелательных беременностей в частный сектор предложили 11,2% опрошенных врачей.

Авторы исследования отдельно опросили медиков, в чьи профобязанности входит выполнение абортов,— это был 101 респондент (или 6% от общего числа участников).

Подавляющее большинство (71%) ответили, что у них существует негласное правило — убедить женщину сохранить беременность.

50% всегда стараются переубедить женщину, даже если она пришла делать аборт по собственному желанию; еще 43,6% признались, что это зависит от конкретной ситуации. И только 5,9% гинекологов никогда не пытаются изменить решение пациентки.

22% из тех, кто отговаривает женщин, действуют по методичке, согласованной с руководством; 11% используют методички, которые нашли в свободном доступе, и не высказывают собственного мнения; 67% приводят доводы на свое усмотрение, иногда из собственной практики. При этом большая часть врачей (90%) так или иначе считают, что их пациентки приняли правильное решение, отказавшись от аборта.

“Ъ” обратился к нескольким гинекологам с просьбой прокомментировать опрос, но все они отказались, заявив, что тема имеет «политический контекст». Один из экспертов на условиях анонимности сказал, что «полученные коллегами данные, вероятно, не в полной мере отражают истинную позицию врачей, поскольку ответ опытного врача сложнее и не всегда однозначный». Собеседник “Ъ” также отметил, что любой запрет на оборот лекарственных средств постепенно смещает продажи препаратов в теневой сектор. В итоге статистика искажается — и решения, влияющие на демографическую политику страны, принимаются на основе неверных данных. Гинеколог напомнил, что позиция Всемирной организации здравоохранения не исключает свободного оборота препаратов для медикаментозного прерывания беременности. При этом особое внимание уделяется полноценному информированию пациенток, приобретающих препарат, о рисках и действиях при осложнениях.

Заместитель гендиректора компании AlphaRM (специализируется на исследованиях фармотрасли) Татьяна Ковальчук подчеркнула: препараты для прерывания беременности и так используются «исключительно в клиниках» — они уже рецептурные и приобретаются по назначению врача.

Изменения проявятся лишь в том, что теперь для них будут использовать специальные бланки. Впрочем, директор по развитию RNC Pharma Николай Беспалов говорил “Ъ”, что препараты мизопростола и мифепристона в дозировках, предназначенных для прерывания беременности, все же продаются в аптеках, хоть и в незначительном количестве — не более 2–3% от общих объемов (порядка 23–25 тыс. упаковок в год). По его словам, они могут применяться как для проведения аборта в домашних условиях, так и для серых клиник, которые делают аборты неофициально.

Главный внештатный специалист по репродуктивному здоровью женщин Минздрава России Наталия Долгушина заявила, что новые правила отпуска препаратов для медикаментозного аборта не повлияют на их доступность. По ее словам, в медицинских организациях работа с такими средствами отлажена и не вызывает каких-либо проблем. «Препараты для медикаментозного аборта могут быть опасны при самостоятельном применении. Именно поэтому их перевод на препаратно-количественный учет совершенно оправдан,— сказала госпожа Долгушина.— Мера направлена на сохранение здоровья женщин, так как для профилактики осложнений медикаментозного аборта необходимы консультация и назначение врача».

Наталья Костарнова, Екатерина Ракитина Газета «Коммерсантъ» №147/П от 14.08.2023, стр. 5

В 2022 году в полтора раза вырос спрос на препараты для прерывания беременности

data sources

Откуда современная молодёжь получает информацию о политических событиях

Из социальных сетей: 86.6% вошедших в исследование молодых людей узнают о политических событиях из социальных сетей. Ещё 76.5% - из интернет-СМИ, больше половины от родственников или друзей/знакомых.

А вот телевизор смотрит только 45% респондентов! И этот показатель очень сильно зависит от миграционных установок: среди желающих остаться жить в своём регионе телевизор смотрит почти 55%, а среди тех, кто собирается уезжать жить в другой регион или другую страну - всего 37%

The Most And Least Trusted News Publications in the U.S.

Journalism geared toward a younger audience seems to be in crisis, especially in the United States. With MTV News and BuzzFeed News shutting down and Vice Media declaring bankruptcy, former darlings of the new media world of the 21st century seem to be going under amid the macroeconomic turmoil caused by the last stretches of the pandemic and the war in Ukraine. As our chart based on a recent YouGov survey shows, U.S. citizens tend to rely on well-established institutions when it comes to journalism.

Topping the list with a net trust score of 53 is The Weather Channel. The publication operates weather.com and a dedicated pay television channel offering weather forecasts and weather event coverage since 1982. One of its two parent companies, The Weather Company, is co-owned by IBM since 2016. Coming in second and third are the non-commercial nonprofit Public Service Broadcasting and the world's oldest national broadcaster, the BBC, which was founded in 1922.

On the other end of the spectrum are right-leaning or outright right-wing publications like Infowars, The Daily Caller and Breitbart News, which are distrusted by more survey participants from the representative sample than those who trust these outlets. Infowars, in particular, is seen as an untrustworthy source, with a net trust score of -16. This might be attributable to host Alex Jones being recently found guilty in two defamation cases connected to the Sandy Hook school shooting. Jones claimed the event was staged and was sentenced to $1.5 billion in punitive damages payable to the victims' families.

Gap in life expectancy between rich and poor London areas has increased as house prices rise

Revealed: 

Researchers at Imperial College London studied life expectancy in thousands of areas alongside house prices

VIEW 5 COMMENTS [их больше]

Life expectancy was found to be highest in the central London districts 

The gap in life expectancy between the richest and poorest areas of London has increased as house prices rise in a study showing how polarised the capital has become.

Researchers at Imperial College London tracked changes in life expectancy in thousands of areas between 2002 and 2019 and analysed these alongside data on house prices from the Land Registry.

The study examined data from 4,835 of London’s “lower-layer super output” areas, which have an average of approximately 1,500 residents or 650 households. Researchers calculated the correlation between the change in housing prices and the sociodemographic characteristics of each area.

It found that large gains in life expectancy occurred where house prices were already high, or in areas where house prices grew the most.

The average life expectancy for women increased from 80.9 in 2002 to 85.4 in 2019. For men, this figure climbed from 76.1 to 81.6 in the same period.

But the study found that life expectancy inequality — defined as the difference between the highest and lowest percentiles of the areas — had increased substantially. The gap between richest and poorest was 19.1 years for women and 17.2 years for men in 2019. In 2002, these figures were 11.1 and 11.6 for women and men respectively.

Life expectancy was highest in the central London districts of Kensington and Chelsea, Westminster, City and Camden. Lower life expectancy was spread in areas throughout the capital, researchers said, but was more common in outer east and south-east London.

The researchers concluded: “Where prices were high at the turn of the century, life expectancy increased substantially independently of price change, and with little change in the resident population. In areas that started with lower prices life expectancy only increased proportional to price change, and was accompanied by a greater influx of new residents into the area.”

The study said that areas where house prices grew the most saw an influx of “new, more educated and better-off” working age residents during the period.

These areas also saw an “outflux of residents in retirement ages” as well as children, adolescents and young adults.

The study’s authors write that London’s economic growth has been “highly polarised” and, despite city-wide growth in income, nearly one half of the city’s population falls in the two bottom rankings of national income deprivation. The study is published today in The Lancet.

London house prices: have they risen or fallen in your borough?

FIFA World Cup: The Biggest Stage of All?

When Qatar and Ecuador kick off the 2022 FIFA World Cup on Sunday, it is the beginning of what is arguably the biggest sporting event in the world. While maybe not the greatest spectacle in sports – that honor goes to the Super Bowl, which is bridging the gap between sports and entertainment unlike any other event – the quadrennial FIFA World Cup is probably the most followed competition in the world of sports.

Taking the Super Bowl as a measuring stick reveals the extraordinary scale of the World Cup’s global appeal. According to FIFA, the average live TV audience for the 64 matches at the 2018 World Cup in Russia was 191 million. That’s significantly more than estimates for the Super Bowl’s TV viewership, which was just short of 100 million in the U.S. this year plus an estimated 30 to 50 million across the globe. Keep in mind, it’s not the World Cup final we’re talking about, it is every single one of the 64 matches played over the course of a month. The final is at another level altogether, with the 2018 clash between France and Croatia drawing an average TV audience of 517 million people, as live coverage of the game reached more than a billion people in total.

Looking at the overall reach of the FIFA World Cup, it even puts the Olympics to shame. In 2018, an estimated 3.56 billion people watched at least one minute of World Cup coverage on linear TV or across digital channels, compared to 3.05 billion for the Tokyo 2020 Olympics and 2.01 billion for the Beijing 2022 Winter Games. And Russia 2018 was no outlier in that respect: Brazil 2014 reached similar numbers and so did South Africa 2010 before it. The matter of fact is that football truly is a global game, played and followed across the globe like no other sport. Whether the controversial decision to award the 2022 World Cup to Qatar will affect the event’s reach is yet unclear, but polls suggest that, all criticism aside, hundreds of millions of football fans will tune in once the ball is actually rolling.

5 in 10 Americans Get (Mis)informed on Social Media

Despite several studies finding that social media is rife with misinformation and widespread consensus that foreign actors tried to use social media to influence the past two U.S. presidential elections, Americans continue to rely heavily on platforms such as Facebook and Twitter to get their news.

According to a recent survey from s who regularly get news on the following social media platforms, 50 percent of U.S. adults at least sometimes get news on social media, making it a key ingredient in Americans’ news media diets. As the following chart shows, Facebook and YouTube are most often used as news sources, with 31 and 25 percent of U.S. adults regularly getting news on both platforms, respectively. Twitter and TikTok, which were recently found to be the biggest amplifiers of misinformation, are also high on the list, with Meta’s Instagram completing the top 5.

Interestingly, Facebook, Twitter and other “established” social networks have seen a decline in the share of users getting news on each platform over the past two years, possibly as a result of the revelations about systematic misinformation on social media. Meanwhile, TikTok, whose rapid rise to popularity has been eyed with suspicion from the start due to concerns over its parent company ByteDance and its ties to the Chinese government, is bucking the trend, with 33 percent of its users regularly getting news on the platform versus 22 percent in 2020.

Americans' Confidence in News Lower Than Ever

Confidence in the media has sunk to a new low in the U.S., according to a recent survey by Gallup. Trust has been largely on the decline for more than thirty years, but has plummeted five percentage points since last year.

Television news seems to muster up particularly low confidence, with only 11 percent of U.S. survey respondents saying they had a “great deal” or “quite a lot of” confidence in the medium in June 2022, versus four percent that had no trust at all. Newspapers fared a little better, although still poorly, with 16 percent of people having confidence in it as a news source, and three percent without trust.

According to Gallup, the majority of Americans would say the media fails to report the news “fully, accurately and fairly” and that newspaper and TV reporters are not highly ethical.

internal enemy

Генштаб ВСУ потребовал от военнообязанных получать разрешения на перемещения по стране. 

Зеленский попросил без него таких решений не принимать

Президент Украины Владимир Зеленский в своем вечернем обращении попросил военное руководство страны доложить ему о решении относительно перемещения военнообязанных по стране.

Во вторник генеральный штаб ВСУ заявил, что подлежащие военному призыву люди, в том числе резервисты, должны получать разрешения в военкоматах, если они хотят уехать из области, где они прописаны. Это вызвало большой общественный резонанс, в том числе потому что жители Украины не поняли, как именно будут реализовываться подобные меры и в каких случаях необходимо получать разрешение.

"Я вижу, что есть разные оценки такого решения, есть непонимание и обида, - сказал по этому поводу Зеленский. – Прошу Генеральный штаб в дальнейшем не принимать без меня подобных решений".

Он поручил министру обороны, начальнику генштаба и главнокомандующему ВСУ 6 июля доложить ему все подробности относительно необходимости получать разрешения.

В начале июля в соцсетях и украинских СМИ начало распространяться письмо главнокомандующего ВСУ генерала Валерия Залужного, где он сообщает о разработанном генштабом порядке выдачи разрешений для украинцев, которые хотят выехать за пределы региона, где они живут. Днем 4 июля то же письмо опубликовал в своем телеграм-канале депутат парламента от президентской партии "Слуга народа" Александр Федиенко. На следующий день подлинность документа подтвердили Залужный и генеральный штаб.

Сообщения о фактическом ограничении свободного передвижения украинцев, в первую очередь мужчин призывного возраста, вызвали большой резонанс. Некоторые политики, в том числе от пропрезидентской партии, начали говорить, что подобный запрет похоронит и так слабую украинскую экономику.

При этом пока окончательно неясно, что именно украинские военные имеют в виду, когда говорят о "выезде из места нахождения" – идет ли речь о случаях, когда люди на долгий срок покидают свой город, район, область – или вообще страну.

Во вторник представитель генштаба полковник Александр Хлысь заявил, что военнообязанные обязаны получать разрешение, если они хотят переехать за пределы своей области. В таком случае этот человек "должен прибыть к руководителю ТЦК [территориальный центр комплектования], уточнить свои данные и получить такое разрешение".

Хлысь напомнил, что в законе подобная норма предусмотрена уже давно, а в связи с возвращением в свои дома большого числа мужчин возникла необходимость актуализировать данные о резерве, чтобы понимать мобилизационные возможности.

Shaped—and Skewed—a Generation’s Attitudes

How TIME’s Reporting on Gay Life in America

LGBTQ issues on the cover of TIME in (L-R) 2019, 1997, 1975, 2014 and 1969 TIME
BY ERIC MARCUS

Editor’s note: At TIME, we aim to apply the same scrutiny to ourselves that we do to the world. In that spirit, TIME is publishing this article by Eric Marcus, author of Making Gay History.

TIME magazine helped me come out to my mother. Inadvertently. It was June 1977 and I was back in home Queens, N.Y., from my first year at Vassar College. At school I’d haltingly made my way out of the closet — transitioning from a first-semester girlfriend to a second-semester boyfriend and torturing myself (and the girlfriend and boyfriend both) over knowing what I wanted and hating who I was because I’d failed to drive those feelings away.

Over lunch one afternoon at our kitchen table, with the latest issue of TIME turned to an article about Anita Bryant’s successful campaign to repeal a gay-rights bill in Dade County, Fla., I raged over the injustice of both Bryant’s assertion that gay people were a danger to children and the cowardly legislators who caved to prejudice and ignorance. Unknowingly, my red-faced outrage offered another clue to my mother that there was more than a little self-interest at stake for me in the fate of the gay civil-rights movement. Weeks later, she would ask me if I was gay.

June 20, 1997 TIME article about Anita Bryant’s campaign to repeal a gay-rights bill in Dade County, Fla.

It wasn’t until more than a decade later, when I began researching an oral-history book on what was then called the gay and lesbian civil-rights movement, that I realized that TIME magazine had also played a role in shaping how my mother thought of homosexuals — and how she’d come to view her teenaged gay son.

In my research, as I struggled to gain an understanding of why people saw homosexuals as sick, sinful and criminal, I stumbled on a 1966 essay in TIME that just about burned the skin off my face as I read it. I think it was meant as a meditation on what to make of the then-growing visibility of gay life in America. But while it’s couched as enlightened analysis, it now reads as shockingly regressive. (There was no byline, which was the norm for the magazine at the time.) To this day, there are words and phrases from that essay that I can recite from memory: Deviate. Witty, pretty, catty, and no problem to keep at arm’s length. Caused psychically, through a disabling fear of the opposite sex. A case of arrested development. A pathetic little second-rate substitute for reality, a pitiable flight from life. No pretense that it is anything but a pernicious sickness. Had my mother read that essay? Did she recall those words when I responded to her question with a shaky “yes”?

As I came to discover, TIME wasn’t alone. The media in those years, as is most often the case today, reflected society’s prevailing views about homosexuals. Back then, homosexuality was still considered a treatable mental illness, sexual relations between two people of the same sex could get you arrested in almost every state, and thousands — perhaps tens of thousands — of gay men and lesbians had been hounded out of federal employment since President Eisenhower signed an executive order in 1953 banning them from government jobs. In New York, a state law about “disorderly” conduct was interpreted as making it illegal to serve known homosexuals alcohol, and the police routinely raided gay bars.

The now-celebrated 1969 Stonewall uprising — triggered by a police raid of the Stonewall Inn gay bar — which is being marked this month by 50th anniversary celebrations, marches and protests, got a particularly pungent headline in the New York Daily News: “Homo Nest Raided, Queen Bees Are Stinging Mad.” The Village Voice, an alternative downtown newspaper, published an article in the immediate aftermath of the first night of rioting in which the reporter used a slur to refer to the uprising’s participants, earning the Voice, just days after the start of the uprising, one of the first public protests that would come to characterize the newly militant era of “gay liberation.”

TIME, which didn’t cover the uprising, gave prominent play to the rage and wave of activism unleashed in the weeks and months that followed. The Oct. 31, 1969, cover story was headlined “The Homosexual: Newly Visible, Newly Understood.” The magazine got the “newly visible” part right. The piece displays an overall attempt at straightforward reporting, a marked change from the tone of three years prior. And yet the picture the article painted of the “newly understood” homosexual was still dripping with sarcasm and contempt. One section of the report noted several “types” of homosexuals: “The Blatant Homosexual,” “The Secret Lifer,” “The Desperate,” “The Adjusted,” “The Bisexual,” “The Situational-Experimental.” After describing these different categories, the writer notes: “The homosexual subculture, a semi-public world, is, without question, shallow and unstable.”

Although that cover story also said some comparatively nice things about homosexuals, is it any wonder members of the newly formed Gay Liberation Front and the Daughters of Bilitis (an organization for lesbians founded in 1955 in San Francisco) picketed the Time-Life building after its publication? On Nov. 12, 1969 — my 11th birthday — demonstrators handed out leaflets, which read: “In characteristic tight-assed fashion, Time has attempted to dictate sexual boundaries for the American public and to define what is healthy, moral, fun, and good on the basis of its own narrow, outdated, warped, perverted, and repressed sexual bias.” Gay people weren’t going to take it anymore.

When I told my mother eight years later that yes, I was gay, she just looked at me with a blank stare. Was she trying to figure out what kind of homosexual I was? A no-longer-secret lifer? Desperate? An experimenter? Definitely not adjusted. In truth, I was a depressed gay teenager who feared that his life was ruined because of this one, immutable flaw. But I wasn’t about to tell my mother that. I responded with a question of my own: “Do you feel guilty?” I’d come to understand from the research I’d done in the Vassar College library that parents of gay children often felt that it was their own fault (also thanks to TIME and all the other news outlets and so-called experts who blamed homosexuality on a dominant mother and passive father). My mother said that she didn’t feel guilty, that she was disappointed. I would rather she had felt guilty. Her disappointment left me in tears.

In the years that followed, change came — but not rapidly, and with more effort and heartbreak than I’d imagined it would take. TIME, like every other major news outlet, shifted away from parroting society’s prejudice and misunderstanding to more honest and balanced reporting. Even before my mother asked me that fateful question, TIME had published a cover story on Leonard Matlovich, who was challenging the ban on gay people serving in the military. That and subsequent cover stories — the 1997 Ellen DeGeneres “Yep, I’m Gay” cover or the 2014 Laverne Cox cover about transgender civil rights, for example — helped reshape in a positive way how people like me thought of ourselves and how the rest of the world saw us.

Marcus and his mother at the 1993 March on Washington for Lesbian, Gay, and Bi Equal Rights and Liberation

My mother came around, too, and by the early 1990s was an activist in her own right, volunteering to lead a support group for gay men whose partners had died from AIDS and helping found the Queens chapter of PFLAG (once known as Parents, Families and Friends, of Lesbians and Gays). Mom died 15 years ago and I wonder what she would have made of the recent TIME cover story on presidential candidate Pete Buttigieg and his husband Chasten under the headline “First Family.”

Actually, I don’t have to wonder. Knowing my mother she’d have the magazine’s cover taped to her refrigerator — her makeshift vision board — and would be on the phone to me, wanting to know if I could get her tickets to the inauguration.

Eric Marcus is the author of Making Gay History: The Half-Century Fight for Lesbian and Gay Equal Rights and the founder and host of a podcast of the same name. Learn more at www.makinggayhistory.com.

No merci

В Ульяновске тоже самое

6 из 10 россиян поддерживают предложение запретить иностранным компаниям работать в России, если они не вернутся до 1 мая

Идею запретить вести бизнес в России иностранным компаниям, ушедшим с рынка из-за специальной военной операции, если они не вернутся до 1 мая, поддерживает большинство россиян. В опросе сервиса по поиску высокооплачиваемой работы SuperJob приняли участие 1600 представителей экономически активного населения из всех округов страны.

Депутат Госдумы Евгений Федоров после массового ухода иностранных компаний с российского рынка предложил запретить работать в России тем из них, кто не вернется до 1 мая 2022 года. По его мнению, запрет на ведение коммерческой деятельности должен длиться 10 лет. Поддерживают эту инициативу 6 из 10 россиян (61%). Самые популярные аргументы — это возможность роста отечественного бизнеса в условиях низкой конкуренции и нелояльное к нашей стране поведение иностранных компаний: «Предателей не прощаем!» Напротив, 23% опрошенных не согласны с предложением Госдумы, они напоминают, что в качественных зарубежных товарах и услугах нуждаются в первую очередь сами россияне: «Нет аналогов жизненно необходимых лекарств, нет качественной техники, нет деталей к ней!» Затруднились оценить ситуацию 16% респондентов.

Сторонников 10-летнего запрета на ведение бизнеса в России для ушедших с рынка иностранных компаний больше всего среди россиян с доходом свыше 80 тыс. руб. (65%). Опрошенные старше 45 лет поддерживают идею активнее более молодых соотечественников (63% против 56% среди россиян до 34 лет).


Место проведения опроса: Россия, все округа
Населенных пунктов: 373
Время проведения: 18—21 марта 2022 года
Исследуемая совокупность: экономически активное население России старше 18 лет
Размер выборки: 1600 респондентов

Kate's mentality

Про менталитет и Екатерину Михайловну

Как могли неоднократно наблюдать наиболее пристальные и симпатичнейшие мои читатели, я обожаю Шульман: и за осознанный оптимизм, и за скорость – но не речи, как вы могли бы подумать, а облечения в речь разумной мысли. Быстро трындеть умеют многие, доблесть их невелика, и мы даже не станем поминать их к ночи в этой заметке: но мгновенно вытаскивать из памяти точные термины и референсы, блистательно нанизывая их на логику устного повествования – вот дар, достойный всяческого восхищения и белоснежной зависти. Ну и конечно же я обожаю Екатерину Михайловну как единомышленника, каковых столь непозволительно мало посреди когнитивных человеков.

И лишь одно обстоятельство, которому тщился я растерянно найти объяснение, меня всегда удручало: отношение Шульман к менталитету. Дело в том, что в своей кандидатской (та же пресловутая 23.00.02, что и у ЕМ), посвящённой политической модернизации в Японии, я опирался в том числе на цивилизационную парадигму и понятие менталитета. И конечно же был премного расстроен, обнаружив, что восхитительная Шульман подобный подход не жалует. «Как же так?!» – заламывал я руки, не находя себе места. Но ура: в конце декабря в «Новогодней прямой линии» Екатерина Михайловна достаточно подробно объяснила в ответе на вопрос слушателя, почему ей несимпатичен менталитет в качестве научного понятия. И сразу я успокоился, сразу всё встало на свои места.

Ниже распишу подробно, в чём мне видится тут несостыковка (спойлер: никакой несостыковки, в сущности, и нет, просто как обычно каждый из нас сражается с собственными ветряными мельницами); эти пункты, скорее, обращены ко мне самому и имеют своей целью зафиксировать мысль, но я подумал, вдруг кому-нибудь это тоже будет интересно, и если так – ирассяй!

Картинка для привлечения внимания: Сократ и Аристотель с рафаэлевской фрески «Афинская школа» (1510—1511) обсуждают наукоёмкость менталитета в контексте политологии.

1. Шульман говорит, что менталитета не существует, вместо него у народа имеются образующие культуру ценности. Но дело в том, что менталитет – это и есть совокупность ценностных и культурных установок, присущих сообществу людей, например, народу. Говоря «менталитет», мы в первую очередь подразумеваем именно ценности, которые по Веберу – суть свойственное эпохе направление интереса общества. Иными словами, «менталитет» и «ценности» – это два слова для обозначения сущностно одного и того же явления. Как видите, ларчик открывается очень просто, и на этом, наверное, можно было бы рассуждения сразу и закончить за отсутствием предмета спора как такового, но я отмечу ещё пару моментов, поскольку они весьма важные.

2. Екатерина Михайловна говорит, что менталитета не существует, когда (и если) под этим подразумевается неизменный набор признаков, воспроизводящих себя из поколение в поколение вне зависимости от социальных условий. Но дело в том, что никакие исследователи – ни представители цивилизационной теории, ни этнопсихологической школы – никогда не подразумевают под менталитетом ничего подобного. Например, по мнению Сикевич, менталитет подвержен трансформациям и сильным изменениям под воздействием тех или иных факторов – социальных, политических, экономических и различных кризисных ситуаций. Да, изменение менталитета – процесс небыстрый: Барт считает, что для глубоких изменений ментальности необходимо 300 лет, а Кульпин называет цифру в 500 лет. Однако нужно понимать, что трансформация менталитета, эволюция системы ценностей, как и любая другая эволюция, – процесс постоянный. Менталитет – это структура гибкая, постепенно меняющаяся, а вовсе не, перефразируя нашего бывшего президента, отлитая в гранит.

3. Наконец, Шульман очень не любит понятие ментальности за то, что к нему так часто прибегают идеологии расистские и националистические, любители законсервировать и заскрепоносить. К сожалению, это правда: концепция менталитета действительно очень удобна для того, чтобы довести её до абсурда и выстроить на ней пирамиду из мракобесия и гробов великих предков – и в отвращении к подобным маргинальным и псевдонаучным отклонениям я с Екатериной Михайловной полностью солидарен. Но дело в том, что маргинальные отклонения, доводящие до абсурда исходную мысль, существуют практически у всех, самых прекрасных концепций. Например, нацистская идеология выросла на почве протестантской этики и духа капитализма; однако при этом протестантская этика и дух капитализма (опять же по Веберу) породили самые эффективные и, что намного важнее, самые гуманистичные социально-политические институты из имеющихся на сегодняшний день. Или, скажем, радикальные выхлопы квазифеминистов четвёртой волны сегодня, вроде попыток запретить Гогена и «Унесённых ветром», заоблачно нелепы; однако, их существование вовсе не означает, что сами по себе идеи феминизма, равноправия и взаимного уважения между людьми чем-то плохи. И так далее. Вспомним Гегеля: любое состояние, доведённое до крайности, превращается в собственную противоположность.

В общем, оказалось, Шульман против вовсе не менталитета, а изобильных передёргиваний вокруг этого понятия в информационном пространстве. Поднятие на щит термина «менталитет» вызывающими чувство брезгливости идеологами вовсе не означает антинаучности этого термина. Мало ли кто кого поднимает на щит. Бездарные певцы тоже поют о любви. Поняв всё это, я выдохнул, и мой мир вновь обрёл некоторое равновесие. А Шульман по-прежнему люблю нежно.

tsargrad knows everything

перепись ещё не посчитана, но результат на лице

ПЕРЕПИСЬ НАСЕЛЕНИЯ НАСЧИТАЛА В ПОДМОСКОВЬЕ 11 МИЛЛИОНОВ ЧЕЛОВЕК

За 10 лет население Московской области увеличилось в полтора раза.

В Подмосковье первые итоги переписи населения оказались шокирующими - с предыдущей переписи 2010 года население региона выросло в полтора раза. По данным закончившейся вчера, 14 ноября, переписи-2020 в Московской области живет около 11 миллионов человек, 10 лет назад было 7,1 миллиона.

Но это еще не точно. Официально итоги переписи подведут в апреле 2020 года. Уже сейчас известно, что первичные данные по численности населения могут быть завышенными - так как переписчики не спрашивают никаких документов, в число жителей могли попасть временно проживающие. Или семью могли переписать несколько раз, со слов разных членов семейства. Все эти данные будут "вычищаться" при обработке.

Но все равно очевидно, что за 10 лет Подмосковье стало гораздо более населенным. Больше всего жителей прибавилось в городских округах Ленинский, Одинцовский, Истра, Долгопрудный, Домодедово, Солнечногорск и Наро-Фоминский [действительно, что ли сельского населения больше нет?].

КОНКРЕТНО

По итогам переписи 2010 года в Подмосковье насчитали 7,095 миллиона жителей, из них 5,68 миллиона городского населения и 1,41 сельского.

Уважаемые читатели, если вам есть чем поделиться с редакцией «Царьград Подмосковье», присылайте свои наблюдения, вопросы, новости на электронную почту mo@tsargrad.tv

TV

"Я не смотрю телевизор"

Эта фраза давно и прочно вошла в моду. Ее произносят с гордостью, с придыханием, с чувством собственного превосходства.

Ну, не все, но многие. Я, например, просто констатирую факт. Я его действительно не смотрю, мне он совершенно без надобности.

И да, наше телевидение вполне заслужило такую репутацию. Хотя почему только "наше"? Разница с "не-нашим" если и есть, то скорее количественная, чем качественная.

Но нет, отказ от телевизора не является показателем ни ума, ни оригинальности и независимости мышления, ни даже здоровой психики. Есть сколько угодно людей, которые принципиально не смотрят телевизор, но в голове у них при этом овсяная каша. Потому что ингредиенты для этой каши можно почерпнуть где угодно, у телевидения нет никакой монополии на глупость.

Одним словом, дурак, который не смотрит телевизор - рядовое явление.
Другой вопрос, что умный человек, который регулярно и добровольно смотрит телевизор (не в рамках формального или неформального исследования, а просто так) - большая редкость.

Потому что в чем смысл просмотра телевизора в современном мире? Единственное более или менее разумное его применение - в качестве "фона" при выполнении однообразной, механической задачи, не требующей концентрации. И то я бы в этом случае просто поставил хорошую музыку.

Сегодня смотреть телевизор - это в чистом виде форма досуга. В условиях массового доступа к быстрому Интернету (я сейчас не беру какую-нибудь глухую деревню) информацию гораздо проще и быстрее получить именно оттуда (я уж не говорю про качество этой информации). И в качестве формы досуга телевидение, на мой взгляд, с треском проигрывает всем возможным альтернативам, как то:

• пообщаться с живыми людьми - живьем или в Интернете
• почитать книгу
• посмотреть хороший фильм или интересное видео.

Хорошие фильмы и передачи, разумеется, есть и на телевидении. Но у любого канала - жесткая сетка вещания, которая не подстраивается под конкретного зрителя. И количество каналов в этом совершенно ничего не меняет. В Интернете я могу посмотреть то, что мне интересно, тогда, когда у меня есть на это время.

Единственное преимущество телевизора - не надо думать, выбирать и вообще утруждать свое серое вещество. Все уже выбрали за тебя, просто садись и потре​**яй. Вопрос о том, для кого это преимущество актуально, на мой взгляд, совершенно риторический.

UPD. Речь в данном случае не идет о телевизоре как тяжелом тупом предмете, способном воспроизводить изображение и поэтому использоваться для просмотра фильмов из Интернет-кинотеатров, работы на компьютере или колки орехов. Речь идет о его использовании по прямому назначению - для просмотра программ обычного телевидения.

census in Russia

из демоскопа:

1. Перепись продолжается

14 ноября завершился первый этап Всероссийской переписи населения - сбор первичных данных. Статистики перешли к их обработке, устранению дублирования и точному подсчету результатов.

На пресс-конференции в Калининграде "Перепись - итоги первого этапа" представители руководства Росстата, правительства РФ и организаций-партнеров переписи рассказали о том, как прошел сбор данных.

Глава Росстата Павел Малков: "Мы получили данные по всем домохозяйствам. Участники масштабного проекта - сотни тысяч людей, от IT-разработчиков до переписчиков и волонтеров - приложили максимум усилий для этого. Мы благодарны им за их работу".
Сколько человек переписалось с помощью переписчиков дома, на портале Госуслуг, на переписных участках, станет известно после точного подсчета.

Замминистра цифрового развития, связи и массовых коммуникаций РФ Олег Качанов отметил, что онлайн-перепись прошла достаточно успешно. Не зафиксировано ни одного падения системы, связанного с повышенной нагрузкой".

Возможностью переписаться на портале Госуслуг воспользовались более 25 млн человек или около 10 млн домохозяйств.

Хорошо проявили себя и планшеты, которые использовали в работе переписчики. "Мы заменили в процессе эксплуатации меньше 0,25% устройств. ОС "Аврора" позволяла защитить данные на всех этапах. Всего передали с планшетов по сетям порядка 1400 ТБ полезных данных", - отметил вице-президент по интеграционным решениям и проектам технической инфраструктуры ПАО "Ростелеком" Иван Петров.

Особенности цифровой переписи - открытость и быстрота получения информации. Первые оперативные данные о численности населения Росстат планирует опубликовать в конце января, а полные итоги переписи - до конца 2022 года.

strana2020.ru, 15 ноября 2021 года

...

15. Ревизская сказка. Сергей Медведев - о переписи населения

Министерство юстиции России внесло корпорацию РСЕ/РС и некоторые ее проекты в свой реестр зарубежных средств массовой информации, объявленных "иностранными агентами".

К вам приходили переписчики? А может быть, звонили? Ко мне лично нет, и к большинству моих родственников и знакомых никто не приходил, и сами они не заходили на "Госуслуги". Интернет-опросы, проведённые телеграм-каналами SOTA и "Толкователь", а также и каналом Ксении Собчак, показали, что среди их подписчиков участвовали в переписи лишь 25-30% ответивших. Между тем 12 ноября, за два дня до окончания переписи, замглавы Росстата Павел Смелов уверенно отчитался, что в ней приняли участи "99 с небольшим процентов" населения, а по итоговым данным вышло так и вовсе больше 100, хотя и не дотянуло до пресловутых 146% (позже Росстат объяснил, что виноваты повторяющиеся и перекрестные данные из разных источников).

Как это стало возможным? Казалось бы, широко разрекламированная компьютеризация переписи должна была исключить махинации и ошибки, переписчикам были выданы специальные планшеты, так что контролеры могли видеть, где их сотрудники в данный момент находятся и как заполняется анкета. Но, как принято теперь в России, цифровизация лишь упрощает фальсификацию - подобно тому, как на последних думских выборах в московском электронном голосовании кураторы умудрились взломать так называемый блокчейн и в последнюю ночь, вероятно, вбросить десятки тысяч голосов за кандидатов от власти, точно так же в одно утро планшеты переписчиков зажили собственной жизнью.

Как рассказала корреспонденту сайта Север.Реалии петербургская студентка-социолог, работавшая на переписи, "я вечером подчистила планшет, перепроверила все логические связи, чтобы нигде "красного" не было, как просили. Утром просыпаюсь: вместо 32% у меня 97% заполненных анкет! Это для меня стало шоком, а зачем я вообще ходила месяц? Те квартиры, где мне не открыли, все загорелись зеленым! Если они сами могут все загрузить из системы, моя работа зачем?.. Я спросила у администрации, сказали, что так и должно быть. Главное, чтобы табличка горела зеленым, и все логически в программе прошло. Мне тогда сказали: хоть жизненного опыта наберешься, в России же живешь".

Почти двести лет прошло с гоголевских времен, а сюжеты и персонажи всё те же - аферист, губернатор, жандармы и мёртвые души

Мы действительно живем в стране, где к палёной водке, "сыроподобному продукту", подменённым допинг-пробам, к выборам "на пеньках", липовой статистике по ковиду и поддельным QR-кодам добавилась фальсифицированная перепись населения, данные которой были попросту перенесены из домовых книг, с сайта "Госуслуг" и из прочих административных реестров. В каких-то регионах результаты были просто "нарисованы" в соцсоревновании губернаторов, так же как это делается с цифрами на выборах. Так, глава Башкирии Радий Хабиров сообщил, что количество граждан республики, принявших участие во всероссийской переписи, перевалило за 4 миллиона 100 тысяч человек, притом что на январь 2021 года население Башкирии, по данным того же Росстата, составляло 4 013 786 человек, и еще 60 тысяч было потеряно ввиду рекордной смертности за последние два года. Как пишет телеграм-канал "Баш на баш", всё дело в том, что Хабиров очень хочет обогнать президента Татарстана Рустама Минниханова: "Эти два региона превратили перепись в гонку между собой".

Эксперты призывают быть особенно осторожными с цифрами с Кавказа, где традиционно высок процент псевдопенсионеров, псевдоинвалидов и прочих получателей социальных благ за счёт поддельных метрик и справок, чем, кстати, отчасти объясняется миф о "кавказских долгожителях", поневоле долго проживешь, когда тебя уже в 25 лет записывают в 70-летние пенсионеры. В целом, цифры Росстата, по всей видимости, являются не социальными и демографическими, а административными и политическими показателями, подтянутыми под существующие задачи власти, плановые ориентиры и административную борьбу за бюджетные ресурсы. Как сформулировал ведущий российский социолог Симон Кордонский, российская государственная статистика унаследовала советскую логику: "Обычно перепись - это некоторый механизм учёта населения. Советская перепись - это механизм контроля над населением".

По его свидетельству, когда некоторое время назад российские силовики пересчитали данные ЗАГСов (оцифровали все записи рождения и смерти на территории РФ и вычислили живущих), то они вышли на цифру 90 миллионов человек. С другой стороны, в стране есть огромный неучтенный массив мигрантов, "отходников" и сезонных рабочих, есть целые неучтённые поселения, в которых нет почтового индекса, централизованного электроснабжения, сетей связи и, по сути, нет государственной власти: они юридически не существуют, их нет на картах, но они есть в жизни. С этой точки зрения, говорит Кордонский, к данным Росстата, в том числе и по численности населения, нужно относиться с большой настороженностью: "Может быть, у нас не 145 миллионов человек, а 120. А может быть, и 160 миллионов, бог его знает".

В итоге, как заметил Юрий Андропов на пике кризиса советской системы, "мы не знаем страны, в которой живем". Результаты переписи будут опубликованы ещё нескоро, в 2022 году, и она, очевидно, не даст полных сведений о российском обществе, но уже свидетельствует о кризисе государства. Подобно истории с пандемией, показавшей пример "недостойного правления" (bad governance), или, скорее, даже state failure, "провала государства", самоустранившегося от финансовой помощи населению, от массовой вакцинации и от санитарно-эпидемической защиты населения (нежелание и неспособность вводить карантины и локдауны, следить за выдачей и использованием QR-кодов), итогом чего стала рекордная смертность - история с переписью населения тоже показывает поразительную недееспособность власти.

Небывало расширившись за последние 20 лет (только за последнее десятилетие число чиновников выросло почти на 50%), наделив себя огромным объемом регулирующих функций, отстроив гигантскую силовую и надзорную бюрократию, административно-командную машину и репрессивный аппарат, государство оказалось способно лишь на то, чтобы кормить себя и обеспечивать воспроизводство собственной власти. Однако при этом оно не выполняет базовых общественных функций; вместо "государства-слуги" из прогрессивных теорий управления оно превратилось даже не в государство-хозяина, а в государство-паразита.

Всё это, впрочем, было многократно описано в книгах о российской истории и в отечественной литературе, прежде всего, в бессмертных "Мёртвых душах", главной книге о России. Там тоже в раздутой бюрократии николаевской эпохи бюджетный учет населения (подушная подать) не совпадает с реальной динамикой смертности, не отраженной в "ревизских сказках" (переписи населения), и на этом статистическом зазоре неучтенных мёртвых душ паразитирует классический российский персонаж: предприниматель от бюджета, извлекающий ренту из воздуха, Павел Иванович Чичиков. Почти двести лет прошло с гоголевских времен, а сюжеты и персонажи всё те же - аферист, губернатор, жандармы и мёртвые души, которых, к несчастью, по итогам пандемии в России заметно прибавилось.

Сергей МЕДВЕДЕВ. Радио Свобода, 18 ноября 2021 года

Vaccines Can’t End Pandemics Alone—And We’ve Known That Since We Eradicated Smallpox

BY KYLE HARPER
OCTOBER 5, 2021

Kyle Harper is the G.T. and Libby Blankenship chair in the History of Liberty at the University of Oklahoma and author of Plagues upon the Earth: Disease and the Course of Human History.

President Thomas Jefferson in 1806 wrote a letter to English physician Edward Jenner. Ten years earlier, Jenner had intentionally infected a boy with cowpox, in order to protect him against the much more terrifying smallpox disease. It worked. Jenner gathered more evidence, and two years later he published his Inquiry into the Variolae vaccinae known as the Cow Pox. News traveled across the Atlantic, and Jefferson was among the first Americans to recognize the revolutionary potential of vaccination. He praised Jenner in lavish terms: “Medicine has never before produced any single improvement of such utility.” In fact, Jefferson foresaw an end to a disease that was then the most deadly and most feared affliction in much of the world. “Future nations will know by history only that the loathsome small-pox has existed and by you has been extirpated.”

Jefferson was visionary—but too optimistic. Mortality from smallpox declined precipitously as vaccination spread, but progress stalled and at times reversed in the late 19th century. Even at the beginning of the 20th century, there were still thousands of cases of smallpox a year in the United States, and not until the late 1920s was the disease completely eradicated from the country. Globally, progress was even more halting. A massive global health crusade in the 1960s and 1970s finally realized Jefferson’s vision of rendering the disease a thing of the past. The last naturally occurring case of smallpox occurred in 1977—171 years after Jefferson’s letter to Jenner imagined a world without the disease.

The example of smallpox elimination is one of many that reminds us the control of infectious disease requires both technical and social adaptations. Jenner’s discovery of vaccination ranks as one of the greatest scientific achievements of all time. But technical solutions on their own are never enough. In the U.S., the spread of vaccination required an effective communication campaign, cultural acceptance of vaccines and, above all, changes in the nature and power of the state. Namely, the rise of public health boards, and their ability to mandate vaccination, were necessary to bring the disease completely to heel domestically.

The COVID-19 pandemic has been a painful reminder that confronting the challenge of infectious disease requires both science and social adaptation. The development of multiple safe and highly effective vaccines against COVID-19 in under a year is a marvelous accomplishment. And yet the combination of vaccine hesitancy at home, and vaccine inequity abroad, has let the pandemic surge anew and linger, with no end in sight. Before COVID-19, the U.S. was ranked high on pandemic preparedness. And yet our response has been an embarrassment and a tragedy—as well as a detailed map of our weaknesses, which our nation’s enemies are sure to be tracking in detail. Our science was ready, but our society was not.

As a historian of infectious disease, who expected that we would face a destabilizing pandemic in our lifetime, I do not find this pattern surprising. But it is concerning that we are not absorbing the lesson. Last month, the Biden Administration released a preview of its future pandemic preparedness plan. The vision is admirably bold. It proposes a $65 billion investment over 10 years that will be managed “with the seriousness of purpose, commitment, and accountability of an Apollo Program.” The plan is motivated by the sober reality that another pandemic is inevitable. Indeed, as the plan states, “There will be an increasing frequency of natural—and possibly human-made—biological threats in the years ahead.” And, as it notes, the next one might well be worse. COVID-19 is a severe and deadly disease, but there is plenty of opportunity for a new pathogen that is equally contagious yet more virulent.

President Joe Biden’s proposed strategy offers much to like. It promises to make major investments in critical areas where we do not do nearly enough, from surveillance and early-warning systems to real-time tracking of viral evolution. It outlines a path towards even more rapid vaccine development and deployment, as well as fundamental improvements in the treatment of viral diseases. It proposes basic improvements in public health infrastructure domestically and globally.

The problem, however, is that nearly all of the agenda focuses on technical solutions. There are only modest hints of an effort to understand how societies respond to the challenge of pandemics and how we can work to make ourselves more resilient. The plan calls for “evidence-based public health communications,” which is laudable, but otherwise there is nothing that matches its scientific aspirations with an equally ambitious call to prepare our society to handle the next threat with greater cohesion and strength. So, two cheers for the Apollo-like vision. But pandemic preparedness is a categorically different project than getting to the moon, because success depends on the behavior of more than 300 million Americans and 8 billion people globally.

It is a disheartening fact that the experience of COVID-19 has rendered our society less ready for the future challenges. The tribalization of our response to masking, vaccines and other mitigation measures has been swift and extreme, and this represents a serious obstacle to preparedness. The reality is that public health is always political. But it is not always bitterly partisan, especially in a polarized society. If anything, we have taken a step backward. Compulsory vaccination, for example, allowed us to conquer smallpox and other menacing diseases, and it became part of our constitutional order and social fabric. In 1905, when a man from Massachusetts protested against a vaccine mandate, saying the requirement violated his individual liberty, the Supreme Court ruled 7-2 that mandatory vaccination was within the power of the states. The majority opinion held that “there are manifold restraints to which every person is necessarily subject for the common good…” On any other basis, organized society could not exist with safety to its members.” Some of the constitutional particularities have changed, but the fundamental issues have not. We are relitigating our sense of the common good, at a time when divisiveness and mistrust are at high tide.

The sooner we grapple with that reality, the better prepared we will be. Evidence-based public health communication is a start, but it is far from adequate. A fully-fledged plan should establish an R&D agenda that draws from the social sciences and humanities; it should put in place the framework, resources and incentives to drive forward our knowledge of the determinants of successful public health initiatives. There is a huge amount of ongoing research that is trying to help us understand why countries (and even states) have responded to COVID-19 so differently. It is already evident what a complex question this presents, involving both apparently fixable variables like good leadership, but also much deeper, historically-rooted cultural factors. A plan to build resilience will have to confront the tensions between individualistic values and social cohesion, the decline of public trust in institutions, the poison of polarization, the role of social media in shaping attitudes toward health and medicine, and the structural inequalities that have been so apparent throughout the pandemic. In short, we need a bold, coherent agenda to advance our understanding of the human side of the equation.

The Biden strategy as proposed earns an A on the technical front, but unless its shortcomings are redressed, it will fail on its social-behavioral agenda. We know all too well how that combination has worked – both throughout history and in our present moment.

Read more: The History of Vaccines, From Smallpox to COVID-19

TV rules

Hot on the heels of fellow billionaire Richard Branson, Amazon founder Jeff Bezos is set to blast into space. He will travel onboard New Shepard, a rocket ship developed by his company Blue Origin. The capsule will have the largest windows ever launced into space, affording Bezos and his crew spectacular views of planet Earth. In an interview with CBS News, Bezos said "I'm excited. People keep asking me if I'm nervous. I'm not really nervous, I'm curious. I want to know what we're going to learn."

Excitement is in short supply in some quarters, however, with a petition not allowing Bezos to return to planet Earth garnering more than 160,000 signatures by launch day. According to a recent YouGov poll, the U.S. public does not have a particularly positive opinion of the Amazon founder with 49 percent saying they find him very or somewhat unfavorable. Facebook boss Mark Zuckerberg is even more widely disliked with YouGov finding that 6 out of every 10 Americans find him very or somewhat unfavorable.