Showing posts with label урбанизация. Show all posts
Showing posts with label урбанизация. Show all posts

Saturday, September 24, 2022

The World Bank and the United Nations General Assembly (UNGA)

The 77th session of the UN General Assembly (UNGA 77) convened on September 13, 2022 and will run through September 26, 2022. This year’s event is focusing on maintaining international peace and security, tackling the climate crisis, fighting the ongoing pandemic, ensuring the delivery of humanitarian aid on a record scale, advancing education and skills development and reforming the global financial system. The World Bank Group is proud to join leaders from around the world to discuss these pressing development issues and work with its global partners to find solutions to these challenges. Read the President’s Remarks at Transforming Education Summit.

IN FOCUS - Immersive: Learning in Crisis: Prioritizing education & effective policies to recover lost learning

Children around the world have lost an enormous amount of classroom time. At the peak in April 2020, it is estimated that pandemic-related school closures disrupted education for over 1.6 billion children. Education is playing a pivotal role during the ongoing United Nations General Assembly (UNGA). Read the immersive story.

Wednesday, June 29, 2022

Urban survival advantage in low- and middle-income countries

do children fare better than adults?

June 27, 2022 Bruno Masquelier and Ashira Menashe-Oren

In low- and middle-income countries, children survive better in urban than in rural areas. However, Ashira Menashe-Orenand and Bruno Masquelier find that this is not necessarily the case amongst adults, a reflection of the varying patterns of the epidemiological transition across rural and urban sectors.

Urban advantage in child mortality


Children under age five living in low- and middle-income countries (LMICs) are most often better off in urban areas. This can be attributed to multiple reasons such as access to better infrastructure including piped water, and health services, or more proximate reasons like wider birth spacing and lower fertility in the urban sector. Figure 1, based on the most recent Demographic and Health Survey (DHS), confirms this pattern of higher rural mortality amongst children, even when childhood is extended up to age 15. It also indicates that rural-urban mortality gaps are larger in countries where the overall mortality level is higher, mostly in West African countries. Only in four LMICs out of 53 (8%) is rural mortality lower than urban mortality, and even then the differences are small and not significant. A similar picture is seen when only considering mortality among 5-14 year olds, though mortality rates are much lower. In contrast, during the neonatal period, when deaths are associated with birth disorders rather than infectious diseases, a higher proportion of countries (roughly around a quarter) have higher urban neonatal mortality.
Despite declines in overall mortality, the urban-rural gap in child mortality has persisted over the years in many countries, such as Benin (between 1996 and 2018) and Indonesia (1994 to 2012), widening in some cases (e.g. Bolivia, between 1994 and 2008), and narrowing in others (Kenya, 1998 to 2014).
 

Urban penalty in adult mortality


While the evidence on rural and urban child mortality is clear, rural-urban differences among adults are less definite. Although some research has shown an urban penalty in adult mortality, especially in sub-Saharan Africa (Günther & Harttgen, 2012; Menashe Oren & Stecklov, 2018), other research suggests that these findings are spurious (Lankoande, 2016). Adult mortality estimates are mostly derived indirectly from surveys, where recall bias (larger in rural areas) could play a role, or where misclassification of rural/urban residence may exist, because of migration. Thus, recent work has further investigated whether an urban penalty truly exists for adults (Menashe-Oren & Masquelier, 2022).

Figure 2 shows that rural mortality is not higher than urban mortality among 15-59 year olds, contrary to what happens at younger ages. Although urban adult mortality is actually higher in 22 of the 53 LMICs for which we have data, the difference is significant only in Tanzania (and only in Peru is adult mortality significantly lower in cities than in the countryside). Moreover, the gaps are generally smaller than for children, especially among 30-44 year olds. These results are robust to a wide range of checks to assess the influence of potential sources of bias in the estimates.

Rural-urban differences in morbidity and causes of death may explain the discrepancy between children and adults


According to the epidemiologic transition theory, mortality declines across societies as the main causes of death shift from infectious to non-communicable diseases (Omran, 1971). In many LMICs this transition to lower mortality is still not complete, and populations continue to be affected by communicable diseases, sometimes because old diseases re-emerge or because new ones appear, such as HIV. At the same time, deaths from non-communicable diseases have become more common. These shifts in causes of death are not consistent across the rural and urban sectors. For example, greater social inequalities and poorly planned neighbourhoods may stall declines in infectious diseases in the urban sector.

Such sectoral disparities in causes of death lead to mortality gaps that change over the life course. In other words, as urban adults continue to be exposed to both infectious and non-communicable diseases, their survival advantage is limited, or non-existent. In contrast, since children die primarily from infectious diseases such as malaria, rural child mortality is higher. The general conclusion is that the diminishing urban advantage over the life course reflects a divergence between the rural and urban sectors in their epidemiological transition.

References

  • Günther, I., & Harttgen, K. (2012). Deadly Cities? Spatial Inequalities in Mortality in sub-Saharan Africa. Population and Development Review, 38(3), 469–486. https://doi.org/10.1111/j.1728-4457.2012.00512.x
  • Lankoande, B. Y. (2016). Monitoring adult mortality by type of residence in the absence of death registration : a perspective from Burkina Faso. International Journal of Population Studies, 2(1), 21–37.
  • Menashe-Oren, A., & Masquelier, B. (2022). The shifting rural–urban gap in mortality over the life course in low- and middle-income countries. Population Studies. https://doi.org/10.1080/00324728.2021.2020326
  • Menashe Oren, A., & Stecklov, G. (2018). Urban–rural disparities in adult mortality in sub-Saharan Africa. Demographic Research, 39(July), 136–176. https://doi.org/10.4054/DemRes.2018.39.5
  • Omran, A. (1971). The epidemiologic transition: a theory of the epidemiology of population change. The Milbank Memorial Fund Quarterly, 49(1), 509–538. https://doi.org/10.1007/s13398-014-0173-7.2

Monday, May 30, 2022

Zero credit

В России резко выросло число городов-миллионников

8 комментариев

Всероссийская перепись населения 2021 года выявила сразу четыре новых города с населением более 1 миллиона человек. Всего в стране более 147 миллионов жителей. Об этом 30 мая сообщает ТАСС со ссылкой на Росстат.

«Сразу четыре российских города — Краснодар, Красноярск, Пермь и Воронеж — пополнили клуб городов-миллионников. Теперь в стране 16 городов, численность постоянного населения которых насчитывает более 1 млн человек», — рассказали в пресс-службе ведомства.

В 2010 году, по данным переписи населения, в стране было 12 городов-миллионников: Москва, Санкт-Петербург, Новосибирск, Екатеринбург, Казань, Нижний Новгород, Челябинск, Самара, Ростов-на-Дону, Уфа, Омск и Волгоград. В них насчитали в общей сложности 35,7 миллиона человек — это без малого четверть населения страны.

Перепись 2021 года зафиксировала 147,2 миллиона жителей России, что на 1,4% больше (то есть на 2 миллиона человек), чем в 2010 году.

Всероссийская перепись населения 2021 года проходила в цифровом формате с 15 октября по 14 ноября, а в отдалённых районах — до 20 декабря.

Sunday, December 12, 2021

a miracle of 15

Buddha, reluctant to use miraculous powers,
displayed 15 miracles to help correct the errors
of six prideful teachers

Прожить больше полугода только на сбережениях смогут лишь 15% россиян


В ковид выросло число россиян, которые не ведут учет личных финансов, не планируют будущие доходы и расходы и не имеют сбережений. В опросе сервиса по поиску высокооплачиваемой работы SuperJob приняли участие 1600 представителей экономически активного населения из всех округов страны.

Так или иначе контролируют свои доходы и расходы 65% россиян: 53% ведут примерный учет личных финансов, а 12% — строгий. Совсем без финансового учета обходятся 35% опрошенных. Чем больше зарабатывают респонденты, тем больше среди них тех, кто привык подсчитывать свои доходы и расходы: среди респондентов с доходом менее 50 тыс. руб. их в общей сложности 61%, а среди тех, кто получает свыше 80 тыс. руб. в месяц, — уже 73%. Примерный учет финансов особенно характерен для женщин (56%), а строгий — для мужчин (14%).

Свои будущие доходы и расходы обычно планируют 2 из 3 россиян: на срок менее полугода — 38%, на полгода—год — 17%, на более длительный период — 11%. Каждый третий (34%) не строит никаких финансовых планов. Срок планирования менее полугода чаще бывает у женщин (45% против 33% среди мужчин), а мужчины же чаще предпочитают планировать на год и более (13 и 8% соответственно). Но больше всего сторонников долгосрочного планирования — среди россиян с доходом от 80 тыс. руб. в месяц (19%). Тех, кто совсем не планирует свои доходы и расходы, больше среди опрошенных старше 45 лет (38%).

У 43% россиян полностью отсутствуют какие-либо сбережения. В случае потери дохода 13% опрошенных могли бы прожить за счет своих накоплений менее месяца, 18% — от 1 до 2 месяцев. От 3 месяцев до полугода могли бы продержаться на сбережениях 11%, от полугода до года — 8%. Еще у 7% опрошенных накоплений хватило бы на год и более.

Нет сбережений чаще всего у россиян с доходами менее 50 тыс. руб. (51%). В том, что сбережений хватило бы более чем на год, чаще всего убеждены опрошенные старше 45 лет (10%).

По данным SuperJob, по сравнению с доковидным 2019 годом на 6 процентных пунктов стало больше россиян, которые не ведут учет доходов и расходов. Количество респондентов, которые не планируют своих будущих доходов и расходов, увеличилось на 13 п.п. по сравнению с 2019-м, — сегодня их больше, чем когда-либо. Какие-либо сбережения отсутствуют у 43% россиян, что на 3 п.п. больше по отношению к 2019 и 2020 годам.

Место проведения опроса: Россия, все округа
Населенных пунктов: 361
Время проведения: 9 ноября — 9 декабря 2021 года
Исследуемая совокупность: экономически активное население России старше 18 лет
Размер выборки: 1600 респондентов

Thursday, October 14, 2021

Minor contribution of migration to urbanization in low- and middle-income countries

September 27, 2021 Ashira Menashe-Oren and Philippe Bocquier

In contrast to the prevalent notion that rural-to-urban migration drives urbanization, Ashira Menashe-Oren and Philippe Bocquier find that the role of migration (and reclassification) in urbanization was small between 1985 and 2015 across low- and middle-income countries. The main push to urbanization came from differential rural/urban natural increase.

Urbanization involves a shift of populations from one area to another, and is associated with changing social and economic structures. Here, we use the term “urbanization” to refer to the difference between urban and rural rates of growth (a differential rate of growth). In contrast, we refer to the proportion of people living in the urban sector, and its change over time as the “proportion or percent urban”.

Urbanization is determined by four possible proximate causes, often occurring together:

  1. faster urban than rural natural growth,
  2. internal migration (between rural and urban areas),
  3. international migration, and
  4. reclassification (administrative changes in boundaries or in the definition of “urban”).
Historically, in 19th century Europe, internal migration played a major role in the urban transition, which occurred in parallel with the demographic transition (de Vries 1990; Dyson 2011). Initially, as deaths outnumbered births in the urban sector, migration was the sole driver of urban growth. Later on, however, with the rapid mortality decline in cities, the picture began to change. In Sweden, for example, it was urban mortality reduction between 1840 and 1880 that unleashed the urban transition (Bocquier and Costa 2015; Bocquier and Brée 2018). Later still, when mortality also declined in rural areas, better survival created larger pools of potential migrants.

In the late 20th century , internal migration accounted for just 40% of urban growth, on average, in low- and middle- income countries, although regional variability was high (Chen et al. 1998; Preston 1979):
  • In sub-Saharan Africa, still predominantly rural today, migration to the urban sector slowed down from the 1980s, partly as a consequence of the structural adjustment programs that imposed a drastic reduction of public spending. Cities, which were the main beneficiaries of public spending, suddenly became less attractive for migrants.
  • In Asia, where levels of urbanization are also still relatively low today, the economic success of cities, megacities in particular, has proved attractive for migrants.
  • In contrast, in Latin America, where urbanization levels are now high (a large majority of the population lives in cities), secondary cities have attracted more migrants than large cities.

Indirect estimation of internal migration


To assess the contribution of demographic factors to urbanization, estimates of internal migration are needed. However, such data are rarely available in low- and middle-income countries, and when they are, serious issues of comparability arise, including the lack of a standardized definition of “urban”. To overcome these limitations, in our recent research we applied an indirect method to determine the role of internal migration in urbanization based on harmonized UN population data (Menashe-Oren and Bocquier 2021). For each rural/urban sector within each country and each period, migration was estimated indirectly as follows:
  1. starting from the initial population, a theoretical final population was calculated, based exclusively on fertility and survival,
  2. the actual final population was then compared with the theoretical one, and
  3. the difference was attributed to migration (or to reclassification of a sector from rural to urban, but here we will not try to distinguish between the two).

This so-called residual method is subject to a few limitations (such as assumptions about survival rates and disregard for international migration), but when the order of magnitude of the estimated components is high, and the data of decent quality, it leads to reasonable results.
The contribution of migration to urbanization depends on the stage of urban transition

As urbanization progressed, between 1985-2015, net migration from the rural to the urban sector declined in low- and middle-income countries, and national trajectories became more diversified. Figure 1 illustrates regional variations in urbanization (difference between urban and rural growth). In the countries of North Africa and West Asia where the proportions urban were already high in 1985 (70% and over), urbanization declined without much change in the proportion of people living in the urban sector. Urbanization also clearly slowed down in West and Central Africa, although the proportions urban increased substantially over the 30-year period. By contrast, in East and South Africa, urbanization increased in many (although not in all) countries.

Overall, while all countries have become increasingly urban, each country seems to have done so differently, with some commonalities within certain regions.
From the early stages of the urban transition, when about 30% of the population was urban, the contribution of natural increase to urbanization was greater than that of internal migration and reclassification (Figure 2, right panel). This is likely because of mortality decline, which occurred earlier in urban areas and led to greater urban natural growth. Fertility may also have played a role, as in sub-Saharan Africa where it has stalled, in the urban sector especially (Sánchez-Páez and Schoumaker 2020).

Conclusions


Although most people commonly think of migration as the leading cause of urbanization, this has not, in fact, been the case in low- and middle-income countries over the past 30 years or so. Natural increase has played a larger role, mostly due to lower under-five mortality in the urban than in the rural sector. We also show that the contribution of migration to urbanization tends to decline as countries become more urban.

References

  • Bocquier, P., & Brée, S. (2018). A regional perspective on the economic determinants of urban transition in 19th-century France. Demographic Research, 38(1), 1535–1576. doi:10.4054/DemRes.2018.38.50
  • Bocquier, P., & Costa, R. (2015). Which transition comes first ? Urban and demographic transitions in Belgium and Sweden. Demographic Research, 33(December), 1297–1332. doi:10.4054/DemRes.2015.33.48
  • Chen, N., Valente, P., & Zlotnik, H. (1998). What do We Know about Recent Trends in Urbanisation? In R. E. Bilsborrow (Ed.), Migration, Urbanisation and Development: New Directions and Issues (pp. 59–88). United Nations Population Fund and Kluwer Academic Publishers.
  • de Vries, J. (1990). Problems in the Measurement, Description and Analysis of Historical Urbanization. In A. M. Van Der Woude, A. Hayami, & J. De Vries (Eds.), Urbanization in history: A process of dynamic interactions (pp. 43–73). Oxford: Clarendon Press.
  • Dyson, T. (2011). The role of the demographic transition in the process of urbanization. Population and Development Review, 37(Suppl 1), 34–54.
  • Menashe-Oren, A., & Bocquier, P. (2021). Urbanization Is No Longer Driven by Migration in Low- and Middle-Income Countries (1985 – 2015). Population and Development Review, 0, 1–25. doi:10.1111/padr.12407
  • Preston, S. H. (1979). Urban Growth in Developing Countries : A Demographic Reappraisal. Population and Development Review, 5(2), 195–215.
  • Sánchez-Páez, D. A., & Schoumaker, B. (2020). What do we know about fertility stalls in Africa? A literature review (No. 16).

Monday, August 16, 2021

what does it mean?

но сурово

Что стоит за словами Шойгу о строительстве новых городов


Забавно – но заявленное Шойгу предложение построить несколько новых городов в Сибири – на самом деле означает не только очередной приступ «предвыборного популизма». (Да и какой тут популизм с данными городами, кто от этого получает преимущество?) А то, что текущая власть начала – пусть с огромным запозданием – но переосмысливать господствующую сейчас урбанизационную политику. Которая – напомню – состоит в «мегаполизации» страны. [это какбе по умолчанию: раз есть власть, значит есть и политика, что верно, но не всегда; см. самый канетс]

Это («мегаполизация») было озвучено явно в 2017 году, когда господин Кудрин – бывший тогда заместителем председателя Экономического совета при Президенте России – заявил, что для «конкурентноспособности России» в ней должно остаться 20 крупных городских агломераций. То есть, все население должно сгруппироваться вокруг крупных городов – в противовес существовавшей до этого «советской» схеме расселения, при которой основное население проживает в относительно небольших городках и поселках. [замена идеологии реализмом — таки, не политика, или политика?]

Впрочем, ни для кого не будет секретом, что подобная модель была выбрана российской элитой задолго до этого. И уже с середины 1990 годов процесс перетока провинциального населения с «столицы» стал фактической нормой [отмена прописки и выбор места жительства самим жителем без поц сказки ментов — демократическое преобразование периода Ельцина]. Позднее – с 2000 годов – к ним «прибавился» процесс переезда в другие крупные города-миллионники. (Причем, процесс этот приобрел «двухступенчатую» структуру: из небольших городов люди переезжали в областные центры, а жители последних стремились попасть в Москву и Петербург.)

Причина этого была связана с тем, что во-первых, население столиц всегда виделось властителям реальной силой, способной принести им какие-то неприятности. В то время, как провинциалы – особенно из села – по умолчанию нанести ущерб им не могли. (Это, кстати, касалось не только «обычных людей», но и представителей бизнеса.) Поэтому столичным обитателям даже в 1990 годы старались обеспечить хоть сколь-либо приличные условия жизни. («Столичные пенсии», столичные доплаты бюджетникам и т.д.) Но это – только во-первых. Поскольку существовал еще более важный процесс, состоящий в том, что в мире, где важным становится не производство, а транзакции (то есть, перераспределение полученной прибавочной стоимости), происходит неизбежная концентрация всего и вся. А точнее, не просто концентрация, а сверхконцентрация, ведь почти единственным способом заработать деньги тут является установление контактов.

Именно поэтому рост «супергородов» выступает определяющим признаком всей «современной цивилизации». И мегаполисы «пожирают провинцию» не только в РФ – этот процесс идет повсеместно, начиная с США и заканчивая Африкой. А свой аналог «Москвы» - монстра, высасывающего все соки из окружающей территории – находится практически везде. (Скажем, в Индии это Дели и Бомбей/Мумбай, в Брализии – Сан-Паулу, в США – Лос Анжелес и Нью-Йорк, ну и т.д., и т.п.) Причем, даже наличие физического производства – как в Китае – тут не помогает, поскольку современные «производственники» вынуждены следовать «за деньгами». Поэтому агломерации наступают по всему миру, и Кудрин в данном случае если что и артикулировал – так это удивительную банальность. По крайней мере, так было на тот момент.

Поскольку очень скоро – по историческим меркам, конечно – подобные слова начали звучать совершенно по-иному. По той простой причине, что прежний, глобализованный мир – который давно уже стал нормой для современного общественного сознания – получил очень серьезную трещину. Точнее, трещины он начал получать еще с конца 2000 годов – с «финансового кризиса 2008» - но лишь в самом конце 2010 они стали заметными «невооруженным глазом» [чем бы вооружить глаз, а то ни хрена не вижу :(]. (В плане роста регионализации планеты, а так же – нарастания конфронтации между «прежним гегемоном» в виде США и иными претендентами на гегемонию.)

Но в 2020 очередной удар пришелся с совершенно неожиданной стороны. А именно: со стороны «природной». Дело в том, что огромную уязвимость «глобализации» в плане распространения эпидемий была известна очень давно. В том смысле, что давно уже было понятным: нет ничего более «приятного» для существования разнообразных вирусов и бактерий, нежели огромные человеческие «муравейники», между которыми не переставая текут людские реки. Можно даже сказать, что это «инфекционный рай» - особенно если учесть особенности застройки подобных мест, наличия огромных транспортных хабов, метрополитена и прочих вариантов «лишенных солнечного света» помещений, а так же известного отношения в подобном мире к человеческому здоровью. (В том смысле, что на него обращают внимание только при невозможности выполнению трудовой деятельности – во всех остальных случаях тут глотают «подавители симптомов» и остаются на рабочем месте.) [?]

Поэтому опасность возникновения инфекций, способных «пробиться» через заслон антибиотиков, рассматривалась еще в 1990-2000 годах. Кстати, уже тогда стало понятным, что первыми кандидатами на роль «пробивателей» тут являются вирусы, передающиеся воздушно-капельным путем. Именно поэтому случаи т.н. «атипичной пневмонии» возникшие в Китае в 2000 годах – а так же случаи «птичьего» и «свиного» гриппа – вызывали довольно бурную реакцию в соответствующих кругах. (Несмотря на очевидную слабость данный инфекций.) Кстати, и пресловутая «лихорадка Эбола» именно поэтому была воспринята с огромным опасением – хотя, казалось бы, вопрос с передачей ее в «нормальных условиях» уничтожал все возможности для перерастания в глобальную эпидемию.

Правда, до последнего времени «проносило». (И атипичная пневмония, и все гриппы были успешно блокированы.) Но, рано или поздно, это везение должно было окончиться. И оно окончилось в конце 2019 года, когда в одном из мегаполисов Китая (Ухани) зародился тот самый SARS-CoV-2, который стал переломным в процессе «глобализационного роста». Разумеется, даже в этом случае властители самых разных стран – за исключением, наверное, Китая и КНДР – очень долго поверить не могли, что это есть тот самый «суперхищник», который попав в среду мегаполисов, начнет собирать свои миллионные жертвы. (На самом деле, кстати, подобные примеры уже встречались в виде «испанки» и «гонконгского гриппа» - так же порожденных концентрацией и международной активностью – но они были давно, и, в общем-то, забылись и населением, и властями.) Поэтому даже после появления сообщений из Ухани на радикальные меры борьбы с эпидемией никто решиться не мог.

Однако, рано или поздно – но это пришлось делать. И вот тогда оказалось, что – несмотря на все модели и все доклады/конференции – реального плана борьбы с болезнью ни у кого нет. Поэтому вместо «нормальной» противоэпидемиологической борьбы начались нелепые «дерганья и метания», с выполнением «хоть каких-то действий». Которые – в свою очередь – похоронили все надежды на изоляцию вируса и распространили его по всему Земному шару. Если же прибавить сюда практическое обрушение экономики – кое оказалось единственной реакцией на «ковидурь» - то нетрудно понять то, что до многих начало доходить: так просто с данной вещью не справиться.

Разумеется, были еще надежды на вакцинацию. Однако и с ней в условиях активного «перемешивания населения» оказалось не так все просто. В том смысле, что новые штаммы вируса завозятся из-за рубежа в подобных условиях гораздо быстрее, нежели идет вакцинирование населения. Если же прибавить сюда неизбежную в «глобальном мире» войну вакцин – при которой в информационное пространство вбрасывается огромное количество ложной и полуистинной информации о «вреде» данного вида лекарств – то становится понятным, что даже в этом случае эффективность этого действа оказывается много меньшей, нежели она была в прошлом. (Скажем, при «гонконгском гриппе», который, фактически, задавили именно вакциной.)

Ну, а самое главное: даже в случае достижения 100% иммунитета вопрос о возникновении новой «короны» остается открытым. Причем, после событий 2020-2021 годов стало понятно, что будь это заболевание более заразным или/и более смертельным, то результат этого станет катастрофическим. Поскольку современный мир – с его мегаполисами в качестве основы – просто не готов к «нормальному карантину», при котором неизбежным станет, скажем, закрытие метрополитена. Представили себе Москву без метро? А о том, что делать со снабжением-коммунальными работами при условии, что вирус будет реально выкашивать людей, подумали? (То есть, откуда брать рабочих тогда, когда вирус - в лучшему случае, укладывать их на пару недель в постель. Ну, а в худшем – будет их просто убивать, и работать станет некому.) То есть, что делать, если работать придется реально в СИЗах – со всеми, разумеется, допвыплатами и т.д.?

Китай, кстати, показал, что подобное, в общем-то, возможно – но при огромных, прямо-таки, фантастических затратах. Которых РФ себе позволить не может. А ведь «вирусная опасность» - это только одна из опасностей, которые подстерегают современные человеческие муравейники. И отмахиваться от этого после 2020 года – как это делали до этого, аргументирую тем, что «ничего подобного пока не было» - уже невозможно.

А значит, вопрос о смене модели расселения оказывается снова на повестке дня. И – с учетом прошлого опыта – становится понятным, что при переходе от критерия «главенства прибыли» к критерию «главенства выживания» именно что множество средних и небольших городов, разбросанных по огромной территории страны оказывается наилучшей. (Т.е., наилучшей становится вновь то, что было создано «при коммунистах» [тут у автора что-то из босон огого децва].) Правда, при этом не стоит забывать, что даже понимание этого не означает переход к действиям, поскольку текущая власть работать в подобных масштабах не умеет. (Она вообще работать не умеет, а умеет только активно потреблять.)

Но это уже совершенно иная тема.

P.S. И да, следует сказать о том, почему предполагается строить новые города – а не восстанавливать старые. Дело в том, что «восстановление старых» неизбежно приведет к усилению местных элит. А последние с 1990 годов являют собой еще более худшие образцы "кадров", нежели элиты центральные. (Хотя последнее и выглядит недостижимым.) Поэтому «центральные властители», видя тех «цапков» - что, условно говоря, хозяйничают в провинции – считают что проще и дешевле будет возвести новые поселения.

Tuesday, December 8, 2020

Scolarité des enfants migrants en Chine urbaine

Published on N-IUSSP.ORG December 7, 2020

Migrant children’s schooling in urban China


Yuanfei Li, Zai Liang, Zhongshan Yue


Massive internal migration in China has led to a rise in the population of migrant children. Yuanfei Li, Zai Liang and Zhongshan Yue examine schooling choices for migrant children in urban China and find that they still face significant obstacles in accessing public schools, with (illegal) extra fees often being imposed upon their parents.

Before China’s transition to a market-oriented economy in the late 1970s, internal migration was strictly controlled by a hukou system (household registration system). As a result, migration within China was minimal and urbanization low. However, during the last few decades, urbanization in China has developed at an unprecedented pace: the percentage urban rose from less than 18% in 1978, to more than 57% in 2016 (Figure 1).

This trend has been driven mainly by massive internal migration following the relaxation of restrictive migration policies, and China’s reform and opening-up in the late 1970s (Liang, Van Luong, and Chen 2008). More than 100 million children are affected by internal migration in contemporary China. The majority are the so-called left-behind children (looked after by relatives in rural areas while their parents move to the city), but more than a third are migrant children who move with their parents (Duan et al. 2013). Although recent changes in government policies have improved educational opportunities for migrant children (Table 1), their choices in the city are still limited in subtle ways. Using data from a nationally representative survey, in a recent study we examined the continuing challenges faced by migrant families in getting their children (aged 6-12) enrolled in urban public schools (Liang et al. 2020).

Schooling options for migrant children in urban China


For public school education, children’s opportunities in Chinese cities are closely related to their hukou status. Migrant children, who lack a local hukou in destination cities, are not on an equal footing with their resident peers. Since the late 1980s and early 1990s, many migrant parents have had to pay large amounts of money for “education endorsement fees” to local public schools in order to enroll their children. While changes in education policy eventually banned such practices (in 2004), there are still schools that charge extra money to migrant parents.

As a result, many migrant families, especially the most socioeconomically disadvantaged ones, have no choice but to register their children in schools for migrant children organized by migrant parents or migrant entrepreneurs. Their affordable tuition, flexible payment schedule, and physical proximity make these migrant schools very attractive to migrant families. However, they often have poor infrastructure and less qualified teachers, and in some cases they do not even meet safety standards, so are exposed to the risk of government intervention and shutdown. As such, migrant children attending these schools face multiple uncertainties and their education may suffer in the long run.

Private schools are a third, and better, option but as is the case in most developed countries, they often charge very high tuition fees and are thus out of reach for ordinary migrant families. Overall, like their local counterparts, most migrant parents would prefer to enroll their children in local public schools. Given the more favorable outcomes for migrant children attending public schools (versus migrant schools), education policies also now require city government to accommodate migrant children’s education in the local public education system.

Ongoing challenges for migrant children


We examined two questions related to migrant children’s education using data from the 2012 China National Migration Population Dynamics Monitoring Survey and findings from our fieldwork in selected cities in China:

1) Do migrant parents enroll their children in public or migrant schools?
2) Do migrant parents pay any fees for public school enrollment?

As shown in Table 2, the majority of migrant children are enrolled in local public schools, but a non-negligible share (6.8%) are still attending special migrant schools. Despite government policy explicitly prohibiting public schools from charging enrollment fees, about 20% of migrant families paid such fees in 2012. While adaptation in the destination city can help migrant families navigate the local public school system, our fieldwork shows that they also face other more subtle hurdles. Even though some migrant families can afford to get their children enrolled, they often have to rely on some special “social capital” to do so. In nearly all cases, migrant parents have to find a “broker” , often a local resident, to make contact with school officials and facilitate the enrollment of their child in a public school.

Moreover, we also find significant differences across regions. Compared to children moving to other parts of China, migrant children residing in eastern China, which is more socioeconomically developed, are less likely to be enrolled in public schools and, when they are, their parents are more likely to pay for their education. However paradoxical these patterns may seem at first glance, they actually reflect a sad reality: large cities in eastern China, especially Beijing and Shanghai, are ignoring policies ensuring equality of educational opportunity and have begun to use a new strategy to control and discourage immigration.

Apart from these findings, there are other major concerns for both scholars and policy makers. For instance, among all the 6 to 12-year-old migrant children in our study, around 11% were not enrolled in school when the survey was conducted. While this could be due to disruption during initial settlement of migrant children, especially for the youngest among them, it also shows that more effort is needed to grant these children the same educational opportunities as their urban (resident) peers.

References

  • Duan, Chengrong, Lidan Lv, Jing Guo, and Zongping Wang. 2013. “Left behind Children in Rural China: Evidence from the 2010 Chinese Population Census.” Population Journal 35(3):37–49.
  • Liang, Zai, Hy Van Luong, and Yiu Por Chen. 2008. “Urbanization in China in the 1990s: Patterns and Regional Variations.” Pp. 205-225 in John R. Logan (ed.) Urban China in Transition. Blackwell.
  • Liang, Zai, Zhongshan Yue, Yuanfei Li, Qiao Li, and Aihua Zhou. 2020. “Choices or Constraints: Education of Migrant Children in Urban China.” Population Research and Policy Review 39(4):671–90.

Thursday, July 23, 2020

Cities in the Global South Grow due to Immigration from Abroad

growing

Migration is a significant factor in the population growth of cities in the Global South. Many cities grow more through immigration from abroad than through births, deaths, or internal migration.


In 120 out of 377 cities throughout seven countries in the Global South, migration has a greater impact on population growth than births and deaths. “For a long time, the role of migration in the population growth of cities in the Global South was underestimated,” says Mathias Lerch, former researcher at the Max Planck Institute for Demographic Research in Rostock. In cities in the Global South, fewer children are born, and people live longer than they did mere decades ago. “This is why the influence of migration on the population composition of cities has grown,” adds Mathias Lerch.

The researcher evaluated census data and other demographic information for cities in Benin, Chile, Brazil, Mexico, Morocco, Indonesia, and the Philippines. He examined migration in these seven countries over varying 10-year periods between 1993 and 2010 and published his study in Population and Development Review.

The larger the city, the more influential the immigration from abroad


For half of the cities the following applies: Immigration from abroad contributes more to population growth than internal migration; Cities in the Global South are therefore attractive at the international level. In general, the larger the city, the greater the role of immigration by people from abroad; The importance of internal migration, usually from the rural population to the city, is therefore less significant. Additionally, more people are migrating from large cities to surrounding and less densely populated urban centers.

On the other hand, medium-sized cities benefit from influx from various regions such as surrounding areas, larger cities, and to a lesser extent, immigration from abroad. In contrast, gains from internal migration in smaller cities are often lost as a result of migration abroad. Cities therefore play a significant role in international migration in the Global South, both as places of origin and destination.

In 2015, almost half of the people in the Global South lived in cities, compared to 1990, when it was only 35 percent – underlining the significance of migratory movements. It is expected that the population in cities will continue to grow and that migration will play an increasingly important role.
Original publication

Lerch, M.: International Migration and City Growth in the Global South. Population and Development Review. 2020. DOI: 10.1111/padr.12344

Friday, July 17, 2020

Deaths in Russia, 2019


Данные голые (абсолютные)
  • синии — городские мужчины, 
  • красные — городские женщины, 
  • зелёные — сельские мужчины, 
  • маджента — сельские женщины.
Голод ещё виден

Saturday, May 9, 2020

migration trajectories

dsirf
Онлайн семинар

«Миграционные исследования». 

Доклад Юлии Флоринской (ИНСАП РАНХиГС) и Никиты Мкртчян (Институт демографии НИУ ВШЭ) 

"Миграция в малых и средних городах России –основные траектории и нерешенные вопросы"


14 мая 2020 г. в 15:00 состоится очередное заседание семинара «Миграционные исследования» в онлайн режиме, организованного Институтом социальной политики.

Население малых и средних городов России устойчиво сокращается в результате миграции.
Есть несколько основных траекторий миграции: 1) выезд на учебу после окончания средней школы (реже – после окончания 9 класса); 2) выезд в более старших возрастах; 3) выезд в пенсионных возрастах (к детям); 4) периодические отъезды на временную работу (вахта).

В то же время эти города являются центрами притяжения для соседних сельских и еще более мелких городских поселений, что в некоторой мере компенсирует отток жителей.

После обучения в крупных городах возвращается незначительная доля «учебных» мигрантов, но все же кто-то возвращается. Это – следствие личной неудачи, нереализации планов или … заранее продуманная стратегия? Будет ли поддерживаться на достаточно высоком уровне выезд людей из малых городов на вахту в будущем, или эта стратегия со временем перестанет быть актуальной?

Информация о семинаре на сайте НИУ ВШЭ:
Время: 15:00 – 17:00
Язык: русский
Просьба сообщить об участии в семинаре до 13 мая 2020 г:
Мы вышлем личное приглашение на семинар в Zoom.

Saturday, May 2, 2020

Two centuries of change in the spatial inequality of mortality in France

Published on N-IUSSP.ORG April 27, 2020
Florian Bonnet, Hippolyte d’Albis

Spatial inequalities in mortality decreased in France between 1881 and 1980 (“the century of convergence”), and life expectancy increased at the national level. However, Florian Bonnet and Hippolyte d’Albis show that the reduction in spatial inequalities conceals changes in the geography of mortality. For example, the north-eastern départements, industrialized and advanced during the 19th century, now exhibit higher mortality than the rest of France.

Most research on spatial inequalities in mortality concerns recent periods, mainly due to a lack of comparable data. It generally suggests that inequality (measured with some index of dispersion, or concentration) has tended to increase in the last few years. In a recent study, however (Bonnet and d’Albis 2020), we break with this tradition. Combining Bonneuil’s (1997) database with a new one, reconstituting annual life tables by French département and gender for 1901-2014 (Bonnet 2018), we analyze the development of life expectancy inequalities since 1806.

A century of convergence (1881-1980)


Spatial inequalities in life expectancy have fallen sharply since 1806. The Gini index of life expectancy at birth by département fell from 0.105 in that year to 0.005 in 2014. Nevertheless, it would be simplistic to analyze variations in inequalities in life expectancy without also taking into account the evolution of mean life expectancy. For that reason, we calculated variations in the Gini index and in life expectancy in France for each five-year period from 1806 to 2014. The result is plotted in Figure 1, where each point is indicated with the year at the beginning of the period: point 1806, for example, represents the variations between 1806-1810 and 1811-1815.

пространственное неравенство QQ

We identify three phases in the reduction of spatial inequalities in life expectancy. During the first phase, 1806-1880, there are no signs of convergence. The points from this phase are scattered across the four quadrants, which means that life expectancy and inequality went up and down with no clear trend.

The second phase, 1881-1980, may instead be labeled “the century of convergence”: with the exception of two World Wars, life expectancy increased and inequality decreased. It is worth remarking that this reduction in inequality began nearly 50 years before the introduction of the French public insurance systems for illness, old age, and death. However, by about 1980 this convergence came to an end. Since then, life expectancy has continued to rise, but inequalities have stopped shrinking; they even widened between 1996 and 2005.

In our study, we also show that spatial inequalities decreased for all age groups, but especially at lower ages so that the age profile of spatial inequalities changed from a U-shaped to a rising curve. At present, spatial inequalities are three times greater for life expectancy at age 70 than at birth.

Two main conclusions may be drawn from this. First, the reduction in infant mortality played a key role in the decrease in spatial inequalities. Second, spatial inequalities today are mainly due to differences in mortality among the oldest groups. For a given population, the epidemiological transition causes greater variance at higher ages and lesser variance at lower ages (Robine 2001). This study shows that it also affects spatial inequalities.

The changing geography of longevity in France since 1806


Finally, we analyze variations in distribution by département to identify particular patterns in certain areas. Figure 2 shows maps of the French départements for four sub-periods. Blue départements are in the “top” group, where life expectancy is highest. Orange départements are in the “medium” group and brown départements in the “bottom” group – relative to each period, of course.

Кластеры департаментов

The 1806-1880 period sees France cut in two by a “high mortality diagonal” from Brittany in the west to the Alps in the south-east. Above and below are the départements in the top group. This corresponds to the whole of north-eastern France, except for the Seine département (including Paris)¹and the whole of south-western France. High mortality is concentrated at the ends of the diagonal, in Brittany and the Alps. The 1881-1920 period shows no great difference from the previous one, except that central France joins the top group. High mortality is still at the two ends of the diagonal.

Major changes occur in 1921-1980. The whole of northern France, previously in the top group, is now characterized by high mortality, while the top group now covers a wide area from central to south-western France. The final period, 1981-2014, shows France once again cut in two, this time by a line from north-east to south, similar to the diagonal du vide (“empty diagonal”) of low population density areas (Gravier 1947). The geography of French longevity has totally changed with respect to the 19th century. The north of France, especially along the Belgian border, is now a high-mortality area, including départements like Nord, Ardennes, and Moselle that once had the highest life expectancy. The only exception in the northern half of France is the Seine département (Paris), which has moved from the middle to the top group.

The rural-urban mortality divide


The main changes over the last two centuries have affected the urban départements containing the major cities. The emblematic urban département is Seine [по-руски: Сена], comprising Paris and its immediate suburbs. Figure 3 shows its life expectancy relative to the national mean from 1806 on. From 1856, when age-specific mortality data become more reliable, we break this difference down by age-groups (0-5, 5-20, 20-40, 40-65, and 65+). In the 19th century, life expectancy in Paris was well below the national mean (12 percent below in 1816). Haines (2001) calls this the “urban penalty”, which he explains mainly by the spread of infectious disease, made easier by the 2.5-fold increase in population density from 1851 to 1901. Pioneering research by Preston and Van de Walle (1978) shows that the urban penalty – e.g. in départements like Seine (Paris), Rhône (Lyon), and Bouches-du-Rhône (Marseille) – was due to the poor quality of drinking water. Relative life expectancy improved throughout the 20th century in the Seine département, which gradually caught up with national mortality rates and, from the 1940s, began to enjoy an “urban advantage”. This advantage has increased steadily since the 1990s and by 2014 it was about 10 months (0.84 percent) with respect to the national average.

разница в продолжительности жизни

References

  • Bonnet, Florian. 2018. “Computations of French Lifetables by Département, 1901-2014.” PSE Working Papers (2018-57).
  • Bonnet, Florian, and Hippolyte d’Albis. 2020. “Spatial Inequality in Mortality in France over the Past Two Centuries.” Population and Development Review
  • Bonneuil, Noël. 1997. Transformation of the French Demographic Landscape 1806-1906. Oxford England Clarendon Press.
  • Gravier, Jean-François. 1947. Paris et le désert français: décentralisation, équipement, population. Flammarion.
  • Haines, Michael R. 2001. “The Urban Mortality Transition in the United States, 1800-1940.” Annales de Démographie Historique (1): 33-64.
  • Preston, S. H., & Van de Walle, E. 1978. Urban French mortality in the nineteenth century. Population studies, 32(2), 275-297.
  • Robine, Jean-Marie. 2001. “Redéfinir les phases de la transition épidémiologique à travers l’étude de la dispersion des durées de vie : le cas de la France.” Population (French edition): 199-221.

Note

¹ Seine was a département encompassing Paris and its immediate suburbs. It was abolished in 1968 and its territory divided among four new departments. In this text, Seine refers to the current départements 75, 92, 93, 94.

Friday, April 24, 2020

Are Crowded Cities the Reason for the COVID-19 Pandemic?

Placing too much blame on urban density is a mistake


By Jason Barr, Troy Tassier on April 17, 2020 [экономисты — имейте в виду]

Is density really the driver of this epidemic or is the idea misplaced? When people are packed tightly into urban areas they come in contact more often, and thus have more opportunities to spread disease. This intuition coincides with our standard understanding of the spread of infectious disease—but only partly.

To understand how widely and quickly an infectious disease will spread, epidemiologists refer to something called the reproduction number or R. It measures the average number of people an infected person will pass the illness on to over the course of their infection. R is calculated by multiplying four average values: the contact rate of an individual, C; the probability of transmission when a susceptible person contacts an infected person T; the time it takes for an infected person to recover—referred to as the duration D—and the fraction of susceptible people in the population S.

The intuition that population density increases the propensity of an epidemic to spread in cities is correct in the sense that increased density likely leads to an increase in the contact rate of an individual, which makes the reproduction number larger and leads to larger infectious disease outbreaks in dense areas.

We have completed a statistical analysis of county-level COVID-19 cases along with several potential explanatory variables. Density does positively relate to the number of current cases, but the effect is relatively small. The density component of R doesn’t include the dynamic part of the story, which is more important at this stage of the epidemic.

As an epidemic grows, more people are infected and then recover to become immune. (In most viral infectious diseases like COVID-19, we are awaiting conclusive evidence on this however.) As the epidemic grows, there are fewer people left to infect; in terms of calculating R, this means that the fraction of susceptible people in the population S gets smaller. One can think of S as the amount of wood on a fire; once the wood burns up, the fire goes out. Once there are too few susceptible people to infect, the epidemic goes out. This happens when R becomes less than one. At this level, each infected person is passing the disease on to fewer than one person on average over the duration of their infection; once they recover, the number of infected people is smaller. Once an infectious disease enters into a population it will burn until S is sufficiently small and then it disappears into ashes.

If we think about this process across the spectrum of cities in the U.S., we expect to see a similar story play out in many areas of the country. Seattle, New York City and various Californian cities are just the first to go through this process. Miami and New Orleans may quickly follow with many others coming in the next few weeks.

For example, think of each city as a small forest of trees. Once lightning strikes anywhere in the city, the forest will burn until the wood runs out. Because dense cities have a larger value of contact rate of an individual C, they will burn a little faster and a little longer, but what happens in New York City will be replicated in cities across the country; New York City today will be Topeka or Tucson tomorrow.

The attention on the density of New York City and other large cities is misleading. The epicenter could have been anywhere. Lightning could have equally well struck in Chicago or St. Louis or Seattle first. Have we forgotten that it actually did land in Seattle first? In the second half of March we were focused on suburban New Rochelle, N.Y.—hardly the first city that springs to mind when one thinks of urban density.

Despite the fact that the first lightning bolt could have struck anywhere, large cities like New York, Seattle and Los Angeles have a bias to attracting them. They are all commercial hubs with a large influx of tourism and business travel. Infectious disease is not randomly placed across cities. They are aimed precisely at places such as New York City and Los Angeles first because so many people go in and out of them. It is not an historical accident that we see the COVID-19 outbreaks happen in these such cities first.

If we again return to the data analysis, we see this effect. Counties that had early cases of COVID-19 have much larger case counts today. This effect dwarfs that of population density. The timing of early case arrivals is much more important than that of population density. There are no low-risk counties; just counties that haven’t been found by the pandemic yet.

Placing too much weight on urban density is a mistake. We are early in an epidemic that is sweeping across the U.S. It may seem currently that density is a main driving force the hotspots infectious disease springing up across the country. But that is only because these urban travel hubs attracted the first bolts of lightning. It is likely that in two months we will focus less on the density of New York City as a driving force and instead notice cases across the country and note that places like Seattle, Los Angeles, and New York City just happened to be the first wave of the curve. Cities and counties that appear immune today will not remain so tomorrow. They are only a lightning bolt away from becoming New York. They need to expect and prepare for the pandemic that is headed their way.

Saturday, November 23, 2019

major problem

типа построились

Демограф назвал «главную проблему последнего десятилетия» в России


Демографическая статистика в России довольно четко показывает формирование агломераций не только вокруг столиц, но и крупнейших городов-миллионников. Процесс этот происходит эволюционным образом, так как государство пока не реализует целенаправленных программ для «собирания» населения вокруг наиболее развитых экономических центров. С Евгением Поляковым, политологом и исследователем демографических процессов из Воронежа, разбираем новые тренды в миграционных процессах в России.

— Если мы чисто умозрительно уберем из списка городов, существенно увеличивших численность населения, Москву, то, скорее всего, из двух миллионов «прибытка» останется, может, миллион или того меньше. Сколько набирают, кроме Москвы, другие города — лидеры списка?


— Для начала следует сказать, что мы рассматриваем данные текущего учета [то-есть, за год, скорее всего] Росстата только по городам с численностью населения более 100 тыс. чел. Следовательно, примерно треть городского населения из малых городов (от 5 до 99 тыс. чел.), рабочих поселков и поселков городского типа тут не учтена. А некоторые из этих населенных пунктов тоже растут, хоть и медленно. Кроме того, поскольку в большинстве регионов страны райцентры — именно малые города (кроме Московской, Ростовской, Кемеровской и, может быть, еще нескольких областей, Краснодарского края, Татарстана и Дагестана), то динамика населения по райцентрам тоже здесь не показана. То есть, строго говоря, на основе этих данных мы можем говорить исключительно об областных (краевых, республиканских) центрах и городах федерального значения. Это — вводное пояснение к цифири.

Теперь по сути: данные по Москве (в этой базе данных) очень неполны и учитывают миграционный прирост всего в четверть миллиона. Очевидно, что это цифра занижена в несколько раз, реально миграционный прирост должен быть порядка миллиона или даже больше [за год — миллион, это перебор, четверть лимона тоже много, имхо]. Схожая картина по Санкт-Петербургу: официально 170 тысяч, но реально раза в два-три больше. Итого на столицы приходится, по оптимистичным оценкам, около полутора миллионов.

Новосибирск, занявший третью строчку, даже от официального Питера существенно отстает: 135 тыс. чел. Далее, более 100 тысяч получили еще Тюмень (130), Краснодар (124), Екатеринбург (107) и Красноярск (101), в сумме — около 600 тыс. чел. Следующие пять городов-лидеров — это Воронеж (98), Сочи (90), Казань (68), Челябинск (62) и Калининград (54), в сумме — около 370 тыс. чел. Обратите внимание, что каждый последующий кластер (условно обозначим их столицы — миллионники — стотысячники) получает примерно половину от миграционного прироста «вышестоящего» кластера (1−1,5 млн — 600 тыс. — 360 тыс.). Только четвертый кластер (города с приростом от 30 до 50 тыс.) эту тенденцию нарушает. Туда попадают Пермь (52) Подольск (50), Томск (43), Курск (41), Белгород (38), Киров (38), Хабаровск (37), Уфа (33), Сургут (32) Ярославль (31), итого — 390. Но в нем и городов больше — не пять, а одиннадцать.

Далее идут уже совсем крохи, а потом блок городов, устойчиво население теряющий. Эти города лишились примерно 300 тыс. жителей. Таким образом, в целом динамика будет: 1−1,5 млн + 600 тыс. + 360 тыс. + 390 — 300 = 2−2,5 млн, большинство из которых дают столицы.

— Можем ли мы эти растущие города назвать центрами крупнейших формирующихся в России агломераций? Интересна не Москва и ее регион, процессы там в целом понятны, а регионы.


— И да, и нет. Смотря о каких городах мы ведем речь. Например, Краснодар и Сочи вполне удовлетворяют этому критерию. С некоторой натяжкой — Казань, Воронеж и Челябинск (может быть, еще и Хабаровск — единственный город на Дальнем Востоке со столь существенным и устойчивым миграционным приростом — 37 тыс. за 10 лет [это откуда взялось?], то есть по 4 тыс. в год, или 0,7% постоянного населения). А вот, к примеру, Белгород или Ярославль — нет. У Белгорода есть неплохой конкурент — Старый Оскол, а у Ярославля — и вовсе Москва под боком.

— В этой статистике есть города, причины роста которых в принципе очевидны. Это не только столицы, но и южные фактически миллионники и т. д. Но было бы интересно рассмотреть причины роста таких городов, как Воронеж, Красноярск, Казань.


— На счет Казани определенно сказать не могу, увы. Красноярск же (равно как и Новосибирск и ряд других городов Сибири) поглощают мигрантов с депопулирующего Дальнего Востока. Это очень наглядно видно по данным так называемых шахматок (таблиц с разбивкой регионов по миграционным потокам) — миграция с востока страны на запад, если смотреть в живых людях, идет гусеничкой: с Дальнего Востока в основном едут в Сибирь, из Сибири — на Урал и Поволжье и т. д. Что касается Воронежа, то он растет по нескольким причинам: во-первых, единственный миллионник центра, кроме Москвы, причем в приграничной области; во-вторых, университетский город; в-третьих, он съедает миграционный прирост городского населения из малых городов области (они почти не растут, а большинство — сокращается.

— Во второй группе списка лидеров по росту есть Подольск. И другие города Московской агломерации тоже. Но, по ощущениям наблюдателя, кажется, что рост должен быть намного более динамичным, нежели он указан в цифрах. Какие еще города столичной агломерации больше других набирают численность населения? И нет ли ощущения, что статистика «не договаривает» в этом случае?


— Опять и да, и нет. Есть, конечно, и другие города Подмосковья. В порядке убывания это Люберцы, Раменское, Обнинск, Электросталь, Серпухов, Орехово-Зуево. Но на них приходится в сумме всего 70 тыс. прироста, немногим больше, чем на лидирующий Подольск. Ощущение «недоговаривания» статистики есть, конечно. Например, где Мытищи или Сергиев Посад? Для Москвы и Подмосковья характерна массовая маятниковая миграция, на которую приходится до трети трудовых ресурсов Подмосковья. Вот в качестве кого этих людей считать, если они в условных Мытищах только ночуют?

— Как обстоят дела в регионах, у центров которых нет очевидного прироста населения? Потому что и визуально, и имея данные мы видим, что небольшие, но реальные агломерации формируются вокруг, похоже, каждого областного центра в центральной части страны. Есть у Брянска, у Калуги, Орла, Смоленска и т. д. Таким образом, возникает понимание, что «строительство агломераций» — достаточно естественный процесс в современной российской культуре. Но что говорит статистика?


— Не могу согласиться с вами в этом вопросе. Города центра в основном теряют население и как раз в пользу Москвы. Сколь-нибудь заметно (кроме уже названных) растут еще трое — Рязань, Тверь и Владимир (все больше 20 тыс.). Говорить об их миграционной привлекательности можно только условно. Другие почти не растут (Липецк, Тула) или даже имеют отрицательный миграционный прирост (Брянск, Рыбинск, Муром, Ковров, Елец). Схожая ситуация с малыми городами с численностью населения до 50 тыс. чел. — большая часть из них теряют население в пользу областных и федеральных столиц. Вообще, мне кажется, что главная проблема последнего десятилетия, а возможно, двух — вымирание «третьей России» в терминологии экономгеографа Натальи Зубаревич. В ее типологии «первая Россия» — это Москва и Питер, вторая — крупные (по советской классификации, более полумиллиона жителей) города, третья — малые города и поселки городского типа и четвертая — села и/или регионы с преимущественно сельским населением (республики Северного Кавказа плюс Алтай и Тыва). Вот «третья Россия» быстро сокращается, особенно за Уралом. Тамошние крупные города не получают столько мигрантов из соседних регионов и зарубежья, как Москва, Краснодар или Воронеж, а поэтому вынуждены «выедать» демографически свою периферию.

Антон Кривенюк, специально для EADaily Подробнее

Sunday, February 17, 2019

the Biggest Traffic Jams

The new analysis by INRIX shows that on average last year, each commuter in Bogota spent a huge 272 hours stuck in traffic. Second-placed Rome frustrated its drivers for 254 hours, while third-placed Dublin came in at an infuriating 246.
Infographic: The Cities with the Biggest Traffic Jams | Statista
что значит 210?

Thursday, October 25, 2018

arrow to

Е. Короткова
Как мы знаем, на сегодня элитная недвижимость покупается в основном крупным бизнесом и чиновничеством. Я не считаю их элитой нашего общества. Я считаю нашей ценностью как раз людей старшего поколения, которые прошли войну, разруху. Среди них много высокообразованных людей. Если человек отработал на заводе Хруничева 50 лет и живет в центре, то почему он должен уезжать из привычной среды обитания?!

Вмешательство чиновничества напоминает поведение пациента с глубокой деменцией. У него нарушена связь с обществом. В последнее время высказывания чиновников в открытом медиапространстве говорят о том, что они находятся абсолютно вне общества. Они не понимают, на какие деньги живет и чем живет человек в России. А тем более в какой сложной теме, как люди пожилого возраста.


В Москве женщин в возрасте 90-94 года почти 52 тысячи человек. И мужчин такого возраста почти 20 тысяч человек. Вот представьте, они не платят там какие-то налоги на недвижимость, но они ее заработали. Государство решило в свое время, что эти люди могут не платить определенные налоги. У нас все-таки государство социальное.

Эти меркантильные решения, с меркантильными интересами застройщиков, могут привести к печальным результатам. Россияне и так в целом долго не живут. Мы одна из самых маложивущих наций.

Sunday, October 21, 2018

arrow to nowhere

Е. Короткова

Капитализм.ру — бессмысленный и беспощадный


Руководитель центра городской экономики КБ "Стрелка" Елена Короткова в колонке в газете "Коммерсант" написала, что социальная ориентированность государства мешает развитию центральных районов Москвы.


В качестве примера она привела пенсионеров и людей с низкими доходами, которые не могут позволить себе жить в центре города, но живут там благодаря помощи государства.

"Так, пенсионеры в России освобождены от уплаты налога на имущество, что позволяет условной пенсионерке без проблем жить в шестикомнатной квартире в высотке на Котельнической набережной. Если бы налог на имущество существовал, то содержание такого жилья оказалось бы для нее слишком дорогим", - пишет Короткова.

Это, по словам Коротковой, вынудило бы ее принять "единственное верное в этой ситуации решение - переехать в более дешевую квартиру, сдав жилье платежеспособной аудитории".

Это заявление вызвало резкую негативную критику в социальных сетях. Петр Шкуматов, возглавляющий общество "Синие ведерки", написал, что "под личиной урбанизма прячется махровый фашизм".

Урбанистов из конструкторского бюро, которое разрабатывало концепции программ "Моя улица" и парка "Зарядье" для московских властей, обвиняли в непрофессионализме. Согласно данным журнала Inc, в год "Стрелка" зарабатывает около 120 млн рублей чистой прибыли на городском консалтинге.

Короткова и пресс-служба КБ "Стрелка" не ответили на запрос Би-би-си.


Короткова в своей заметке размышляет о джентрификации - этот термин описывает процесс возрождения целых кварталов и районов города благодаря притоку в них более богатых жителей и выселению бедных. В итоге в районе начинают расти цены на недвижимость, появляются другие виды бизнеса. И район становится элитным.

Короткова не критикует эту концепцию.

Но у других урбанистов возникают сомнения в том, что от джентрификации город только выигрывает.

Плюсы и минусы джентрификации


Благодаря джентрификации растет стоимость жилья и соответственно больше налогов поступает в бюджет, но при этом джентрификация убивает всю городскую среду, полагает замдекана Высшей школы урбанистики НИУ ВШЭ Вера Леонова. Это касается, в первую очередь, малого бизнеса - "кафешек, недорогих ресторанчиков, магазинов, ремонта обуви и прочего".

"Остоженка в этом плане прекрасный пример - там нет ничего, кроме дорогого жилья", - объясняет Леонова. Остоженка расположена в так называемом районе "золотой мили", где стоимость квадратного метра жилья одна из самых высоких в Москве.

Знакомая корреспондента Би-би-си, проживавшая ранее в малоэтажном доме в районе Остоженки, рассказала, что ей приходилось ездить на нескольких автобусах, чтобы купить недорогие продукты. Потом квартиры в ее доме стал скупать обеспеченный человек, и она без колебаний продала свое жилье. Денег, которые ей предложили, хватило на трехкомнатную квартиру на юге Москвы и однокомнатную там же.

"Джентрификация - это не только облагораживание облика города, но зачастую и драма для жителей многих современных городов, - говорит Алексей Новиков, глава компании Habidatum, которая занимается городскими данными, член попечительского совета Института экономики города. - Это происходит повсюду. Посмотрите на Сан-Франциско: где теперь яркая, замечательная интеллигентская тусовка, составлявшая украшение городского сообщества? Переехала в соседний Окленд. Можно сказать, половина города взяла и переехала в другое место. Это жизненная драма, но это естественный процесс".

Но, по его словам, джентрификация не должна превращаться в борьбу с пенсионерами. Во многих мегаполисах власти стараются смягчить этот процесс, строя разнообразное жилье в центре города и выдавая адресные жилищные субсидии. Так, в уже сложившихся районах с низко- и среднеэтажной застройкой возводят высотные доминанты с более дешевым жильем. Но, к примеру, в Сан-Франциско власти не разрешают увеличивать плотность застройки.

В российских городах ситуация особая, объясняет Алексей Новиков: уровень доходов населения не соответствует качеству недвижимости, доставшейся людям в результате приватизации. "Введение жесткого налога на недвижимость может привести к геттоизации, социальному расслоению и общему снижению качества жизни", - говорит эксперт. По его мнению, попытка форсированного ввода современной системы налогообложения недвижимости без учета социального аспекта может дискредитировать эту инициативу и отложить её на долгие годы.

Как на это смотрят в мире?


Джентрификация - довольно хорошо изученное явление. Через этот процесс прошли крупнейшие города мира, такие как Берлин, Лондон, Нью-Йорк и Сеул.

Русская служба Би-би-си изучила несколько исследований о последствиях этого процесса. Их результаты противоречивы.

С одной стороны, джентрификация оказывает очень благоприятное влияние на города и районы. Группа исследователей из Массачусетского технологического университета в 2017 году опубликовала анализ - как изменилась ситуация в Кембридже после того, как власти в 1994 году ослабили регулирование рынка аренды, что запустило процесс джентрификации. В городе снизился уровень преступности, а цены на недвижимость выросли.

Ученые из Университета Чикаго в 2010 году проанализировали рост цен на недвижимость в разных городах США за несколько десятилетий. Оказалось, что в городах быстрее всего росли цены в тех бедных районах, которые прилегают к дорогим и богатым. Экономисты объясняют это просто: богатые предпочитают селиться рядом с богатыми. Цены в бедных районах, которые находятся в отдалении, почти не росли - фактически они оставались вне процесса джентрификации.

Одним из негативных последствий джентрификации является разделение горожан по национальному признаку и уровню дохода.

Еще одним последствием является то, что растет стоимость жизни в таких городах, а от этого страдают бедные семьи, которым сложно уехать.
Где живут московские пенсионеры

Полных исследований о социально-демографическом составе жителей московских районов в последнее время не публиковалось.


По статистике, опубликованной в 2013 году на портале открытых данных Москвы (сейчас доступна на сайте проекта gisgeo.org), доля пенсионеров в центре Москвы выше, чем в среднем по городу. В Центральном округе столицы 43,1% населения - пенсионного возраста, а в среднем по городу - на 5 процентных пунктов меньше (37,1%). Больше всего пенсионеров в Хамовниках, куда входит и район улицы Остоженка - почти половина.

Неясно, проживают ли пенсионеры в этих районах или сдают свое жилье, хотя по-прежнему там прописаны. Но, очевидно, многие из них не продают свою недвижимость. Возможно, как раз потому, что отсутствие налогового бремени позволяет хорошо зарабатывать на их собственности.

Но поскольку более свежей статистики нет, неясно, сколько пенсионеров могли отказаться от жизни в центре.

Районы Москвы с наибольшей долей пенсионеров

Район Округ Доля пенсионеров Стоимость жилья, тыс. рублей за кв. м
Хамовники Центральный 48,5 296
Алексеевский Северо-Восточный 48,3 192
Мещанский Центральный 47,2 263
Аэропорт Северный 46,3 202
Сокол Северный 46,1 202
Марьина Роща Северо-Восточный 45,9 189
Щукино Северо-Западный 45,7 161
Измайлово Восточный 44,6 145
Дорогомилово Западный 44,3 252
Покровское-Стрешнево Северо-Западный 44,2 161
Бабушкинский Северо-Восточный 44,1 147
Таганский Центральный 43,8 271
Арбат Центральный 43,8 335
Сокольники Восточный 43,7 196
Беговой Северный 42,9 230
Источник: gisgeo.org (данные портала открытых данных Москвы), irn.ru

Районы Москвы с наименьшей долей пенсионеров

Район Округ Доля пенсионеров Стоимость жилья, тыс. рублей за кв. м
Куркино Северо-Западный 18 148
Северный Северо-Восточный 19,9 131
Южное Бутово Юго-Западный 21,1 118
Косино-Ухтомский Восточный 21,4 129
Некрасовка Юго-Восточный 21,8 126
Молжаниновский Северный 23,1 148
Крюково Зеленоградский 25,7 99,5
Ново-Переделкино Западный 27,3 121
Новокосино Восточный 27,9 129
Северное Бутово Юго-Западный 27,9 126
Митино Северо-Западный 28,1 140
Выхино-Жулебино Юго-Восточный 28,4 123
Москворечье-Сабурово Южный 28,4 139
Марьино Юго-Восточный 28,8 131
Братеево Южный 28,8 129

Saturday, September 1, 2018

10 most liveable cities as corals


Saturday, June 9, 2018

cities Ru

Этот город называют градостроительным апокалипсисом. Многие дома в нем возводятся без экспертного заключения и без проектно-сметной документации. Раскуплены многие территории, принадлежащие паркам, школам и больницам и даже, как утверждает общественный деятель Сулейман Уладиев, даже некоторые тротуары. Высокий уровень коррумпированности властей, плохая работа жилищно-коммунальных служб, неясные перспективы на будущее в родном городе и другие проблемы, связанные с качеством жизни, заставляют многих горожан искать счастья в более благополучных городах РФ.

Первое место заставит Вас задуматься


Wednesday, May 16, 2018

for rent

но без Москвы и Питера