Showing posts with label медицина. Show all posts
Showing posts with label медицина. Show all posts

Monday, August 5, 2024

How to Measure and Improve the Quality of Medical Care

Вскрытие покажет

Что хорошо диагностируется, хорошо лечится. Поэтому «золотой стандарт» контроля качества медицинской помощи – уровень расхождения между клиническим и патологоанатомическим диагнозами. В странах ОЭСР этот показатель составляет 10–20%. В России, по данным Минздрава за 2023 год, – лишь 3,4%. Выдавшие эту статистику ведомственные аналитики, впрочем, признают, что аномально низкий процент расхождения диагнозов обусловлен стремлением клиник избежать штрафов. Иначе говоря, управление качеством идет без опоры на объективные показатели. В авторской колонке для Vademecum директор Центра проблем финансирования, организации и межтерриториальных отношений в здравоохранении Финуниверситета при Правительстве РФ Андрей Рагозин, первый директор ФФОМС Владимир Гришин и президент Российского общества патологоанатомов Федор Забозлаев не только анализируют сложившуюся ситуацию, но и предлагают выход – вспомнить действовавшую в СССР эффективную модель управления качеством медпомощи.


Россия – единственная страна в мире, где управление качеством лечения построено на экономических санкциях, в том числе за врачебные ошибки. С одной стороны, ошибки неизбежны в работе любого врача. С другой, медицинская помощь – сложный процесс с участием пациента, врачей разных специальностей, немедицинских специалистов, служб и контрагентов, а зачастую нескольких медорганизаций. Тем самым качество зависит не только от решений и манипуляций лечащего врача, но прежде всего от организации работы клиники и системы здравоохранения в целом, поэтому факт расхождения диагнозов ни в одной стране мира не влечет «автоматического» наказания врача и клиники. Не наказывали за это и в СССР.

Однако в России по факту расхождения диагнозов клинику наказывают рублем. Даже если расхождение обусловлено неадекватным оснащением медорганизации, ей платят лишь 10% тарифа и еще накладывают штраф в размере 0,5 подушевого норматива. Порочный круг: клиники не укомплектованы из-за нехватки финансирования, а за этот «дефект» их наказывают, лишая ресурсов.

Отсюда превращение аутопсии в пугало для врачей, стремление клиник избежать аутопсии (штраф за отказ от вскрытия даже в обязательных случаях меньше штрафа за расхождение диагнозов) и фальсификация патологоанатомами заключений под давлением администрации клиник. Объективный контроль дискредитирован, значительные ресурсы уходят на штрафы и административные издержки, а руководители клиник и врачи «хоронят и ошибки», программируя рост осложнений в будущем.


Почему сложилась такая ситуация? Используемый в ОМС подход к качеству помощи построен так же, как работали отделы ОТК на страдающих от брака советских заводах. В случае отклонения параметров изготовленной продукции она бракуется и на мастеров накладывается штраф. Такой подход работает на производствах с минимальным разделением труда, но по мере усложнения технологий и разделения сам превращается в проблему. Завод несет убытки и продолжает гнать брак, контролеры в конце конвейера не могут выявить все скрытые дефекты. Рабочие учатся скрывать брак, а тем, кто пытается обсуждать проблемы качества, затыкают рот.

То же самое происходит в системе ОМС, только хуже. Объективный итоговый контроль – аутопсия – дискредитирован и вытесняется контролем документации. При этом эксперты не разбираются с причинами дефектов, а целенаправленно ищут расхождение между документацией и тем, как ее оформление и критерии качества видит Минздрав. Лишь за находку этих дефектов страховщик получит деньги – тем самым игнорируются другие проблемы. В случае обнаружения недостатков накладывается штраф, приносящий клинике убыток, но никак не помогающий пациенту. И врачи, зная критерии контроля, стараются оформлять бумаги так, чтобы избежать штрафов.

Что происходит с управлением качеством в мировой практике? На смену конечного контроля брака с наказанием виновных пришли построенные на принципах Уильяма Эдварда Деминга системы управления качеством: TQM, «шесть сигм», ISO-9000. Коротко напомним те принципы Деминга, которые представляются наиболее значимыми.

«Покончите с зависимостью от массового контроля: уничтожайте потребность в проверках и инспекции как способе достижения качества. Двигайтесь путем «встраивания» управления качеством в процесс производства. Требуйте статистических свидетельств этого «встроенного» качества. Изгоняйте страхи – те, кто работает, испытывая страх, стараются ускользнуть из поля зрения тех, кого они боятся. Устраните произвольные числовые нормы и задания – замените их поддержкой и помощью вышестоящих руководителей. Дайте работникам возможность гордиться своим трудом, устраните барьеры, которые обкрадывают работников и руководителей».

Практические выводы из принципов Деминга для управления качеством в системе ОМС следующие. Качество медицинских услуг – это качество организации процессов их оказания. Сюда относятся и проблемы подготовки врачей, их мотивации и управления карьерой. Поэтому первоисточник инцидентов с качеством, в том числе врачебных ошибок, – проблемы с финансированием и организацией медицинской помощи как в конкретной клинике, так и в системе здравоохранения в целом.

Соответственно, управление качеством помощи требует широкого вовлечения врачей и других медработников в своевременную идентификацию проблем и их обсуждение. За дефекты нельзя наказывать – это лишь стимулирует их сокрытие, лишает клиники ресурсов для исправления ситуации и программирует падение качества. Напротив, нужно заинтересовать врачей в своевременном информировании о проблемах и их широком обсуждении, а в случае необходимости – не штрафовать, а дополнительно финансировать клиники для устранения дефектов в организации и обеспечении помощи.

Обязательной частью оказания медпомощи в случае летального исхода должен быть объективный итоговый контроль качества – аутопсия. Доказано, что частота расхождения диагнозов обратно пропорциональна охвату аутопсией: в странах с низким охватом доля расхождений может достигать 30%. Поэтому патологоанатом не должен экономически зависеть от результатов своего заключения. Не может быть и речи о наказании врачей и клиник по факту расхождения диагнозов – «мертвые учат живых».

Именно так работала система управления качеством медицинской помощи в СССР. Была достигнута интеграция управления качеством процессов и итогового контроля. За качество процессов отвечал институт штатных главных специалистов, за итоговый контроль – патологоанатомическая служба. Их смычка с практическим здравоохранением происходила в формате обязательных для всех больниц клинико-патологоанатомических конференций.

Ноу-хау СССР – построенный по принципу управленческой вертикали институт главных штатных специалистов. Это были опытные практикующие врачи, которые отвечали за организацию и качество помощи по своему профилю на уровне района, города, региона, республики и страны. Исходно этот институт был создан в военной медицине, блестяще зарекомендовал себя в ходе Великой Отечественной войны и был перенесен в гражданское здравоохранение. Главные специалисты имели административные рычаги, позволявшие реально влиять на все процессы организации помощи и ее качество на своем уровне, начиная с подготовки, допуска к работе и управления карьерой своих врачей до закупки оборудования, разбора дефектов помощи и подготовки нормативных документов.

Другим советским ноу-хау была централизованная патологоанатомическая служба как орган независимой, объективной экспертизы качества помощи. Был создан Всесоюзный научно-методический центр патологоанатомической службы, а в ряде регионов появились независимые от главврачей патологоанатомические бюро.

Окончательное решение о расхождении клинического и патологоанатомического диагнозов принималось коллегиально на клинико-патологоанатомических конференциях и не влекло наказания для клиник и врачей, а служило основой для поиска причин дефектов и управленческих решений главных специалистов. Отсюда, с одной стороны, исключение фактора страха и вовлечение врачей в обсуждение проблем качества, с другой – уровень объективного контроля, о котором западные страны не могли и мечтать. Вскрытию подлежали все умершие в стационаре, а во второй половине 80-х годов была поставлена задача довести до 100% охват аутопсией умерших на дому.

Тем самым в СССР была создана оригинальная, передовая даже для сегодняшнего времени комплексная интегрированная система управления качеством помощи, принципы которой вполне соответствуют современным взглядам и лучшим практикам. Увы, эта система была разрушена реформами 90-х.

Был демонтирован институт штатных главных специалистов – на смену пришли внештатные, занятые основной работой и лишенные административных рычагов. Если в СССР решения главных специалистов были обязательны к исполнению главврачами, сегодня они могут только рекомендовать. В свою очередь, аутопсия вытеснена экспертизой документов, институт клинико-патологоанатомических конференций канул в Лету, а расхождение диагнозов автоматически влечет штраф, что стимулирует круговую поруку и массовое сокрытие дефектов. Начатый в 80-е годы процесс централизации службы прерван. Патологоанатомы зачастую подчинены главным врачам и поэтому вынуждены делать заключения, которые позволят больницам избежать штрафа.

Расхождение диагнозов исключено из оценки качества амбулаторной помощи, притом что на дому умирает большинство пациентов. Патологоанатомическая служба недофинансирована: аутопсия не признается медицинской услугой и у клиник масса проблем в случае ее оплаты по ОМС. Нормы сличения клинического и патологоанатомического диагнозов не формализованы и поэтому носят рекомендательный характер, что позволяет некоторым клиникам «отбиваться» от штрафов в суде на основании юридической неправомочности заключений.

Наконец, штрафы ОМС за расхождение диагнозов – причина того, что в России не может использоваться распространенная за рубежом классификация Goldman. Поэтому невозможно корректно сравнивать российскую и зарубежную статистику. Будучи более точной, объективной, подробной и жесткой, система Goldman лишена «лазеек» российской классификации, которые превращают патологоанатома в эксперта по организации здравоохранения, дающего заключение о том, располагала ли конкретная клиника возможностями для установления точного диагноза. Поэтому использование системы Goldman сегодня в России сделает невозможной нормальную работу патологоанатомов из-за давления на них администрации и/или завалит клиники штрафами (детали – в таблице).

Причина деградации управления качеством – в замене созданной в СССР модели интеграции плательщика и провайдера на их рыночно-страховые отношения.

Принципы Деминга трудно реализовать в рыночно-страховой модели: страховщик хочет заплатить меньше, клиника и врач – получить больше. Отсюда «игра с нулевой суммой», информационная асимметрия между страховщиком и клиникой, трудности для скоординированного управления ими качеством процессов оказания помощи. Гонорарные и сдельно-премиальные доходы врачей в рыночно-страховой модели привязаны к их рейтингам, то есть к числу осложнений. Поэтому врачи заинтересованы не выносить сор из избы.

Что с объективным контролем итогов лечения? Аутопсия – дорогое исследование, которое в рыночной модели невыгодно – ни страховщику, который оплачивает аутопсию, ни врачам и клиникам, которым расхождение диагнозов грозит судебным иском. Малоинтересна аутопсия и родственникам умерших пациентов, которые даже в США избегают исков к врачам из-за огромных судебных издержек и низкой вероятности победы в суде. Доступные данные показывают, что в США подают иск не более 2% пострадавших от врачебной халатности, до суда доходит 8–13% поданных дел и лишь около 2% исков заканчиваются решением в пользу истца. Иначе говоря, умершего родственника не вернешь, а деньги потеряешь. Наконец, когда доля расхождения диагнозов превращена из индикатора проблем в инструмент оценки, аутопсия оказывается невыгодна органам управления здравоохранения, избегающим «плохой» статистики по политическим причинам.

Отсюда глобальное снижение охвата аутопсиями, деградация патологоанатомических служб и упор в оценке качества медицинской помощи на фальсифицируемую, субъективную удовлетворенность населения. Например, в США охват аутопсией сократился с 17% в 1972 году до 4% в 2016 году, а число патологоанатомов с 2007 по 2017 год снизилось на 17,53% при росте диагностической нагрузки на одного патологоанатома на 41,73%. Закономерный результат – примерно каждый десятый американец умирает от врачебной ошибки. Исследователи из Университета Джонса Хопкинса подсчитали, что в США предотвратимые медицинские ошибки занимают третье, после ССЗ и онкологии, место среди причин смерти.

Трудности управления качеством в рыночно-страховой модели отношений плательщика и провайдера обусловлены информационной асимметрией между ними. Эта проблема системно изложена в работе нобелевского лауреата Джорджа Акерлофа «Рынок «лимонов»: неопределенность качества и рыночный механизм» (1970). Если покупатель знает о товаре меньше продавца, то цена на товар формируется как средневзвешенная на рынке. В этих условиях товары низкого качества – чья себестоимость ниже – вытесняют с рынка товары с высоким качеством. Одним из примеров «рынка гнилых лимонов» Акерлоф называет медицинское страхование.

Данные Акерлофа коррелируют с принципами Деминга: «Покончите с практикой закупок по самой низкой цене. Отказывайтесь от услуг поставщиков, не способных статистически подтвердить качество своей продукции/услуг. Стремитесь к установлению долговременных отношений и взаимного доверия с одним поставщиком одного вида сырья/компонентов. Целью в этом случае будет минимизация общих итоговых затрат, а не только первоначальных».

Поэтому созданная в СССР модель интеграции плательщика и провайдера создает максимум возможностей для управления качеством медицинской помощи на принципах Деминга: взаимная информационная открытость данных и процессов, общий интерес в эффективном использовании ресурсов и общий финансовый результат. Сегодня советскую модель интеграции плательщика и провайдера используют не только системы здравоохранения таких стран, как Великобритания, Канада, Австралия, Новая Зеландия, Испания, Италия, Португалия, все скандинавские государства, но и крупный медицинский бизнес национального масштаба.

Так, с 40-х годов прошлого века эту модель успешно использует Kaiser Permanente, признанная лидером по качеству медпомощи в США. Эта корпорация объединяет в себе страховщика, сеть больниц и самоуправляемые многопрофильные медицинские группы первичного звена. По «советскому рецепту» с 2017 года работает CVS Health Corporation – вторая по размеру корпорация по здравоохранению в мире, интегрирующая в себе страховщика Aetna и более 5 700 медицинских организаций и аптек, в которых работают 1,2 млн сотрудников. В Израиле значительная часть клиник принадлежит больничным кассам. В России значимые страховщики ДМС имеют собственные медицинские сети. Когда страховщик не противопоставлен клиникам и врачам, а работает с ними в одной упряжке – это выгодно не только обществу, но и бизнесу.

Тем самым как системы здравоохранения, так и медицинский бизнес в странах ОЭСР идут, пусть и своим путем, к советской модели интеграции плательщика и провайдера, которая создает наилучшие условия для управления качеством помощи. Не пора ли нам вспомнить о забытом собственном опыте? Сегодня идет обсуждение новой редакции приказа Минздрава об экспертизе медицинской помощи – это представляется хорошим поводом для дискуссии с участием врачей, пациентов, юристов, политиков, страховщиков и организаторов здравоохранения.

Sunday, December 3, 2023

A new era of opportunities and challenges in aligning with global standards

Japan’s approval of oral abortion pills

Yudai Kaneda https://doi.org/10.1177/17455057231216533

On 28 April 2023, an oral abortion pill was approved for the first time by the Japanese government and is expected to be used to induce abortion care shortly. The prescription of this medication requires an in-hospital waiting period, and for the time being, until an appropriate system for its use is established, it may only be prescribed at medical institutions where inpatient or outpatient care is available. In addition, only obstetricians and gynecologists certified by prefectural medical associations as designated physicians under the Maternal Health Act (MHA) can prescribe this medication to their patients. Induced abortions have been performed so far under the MHA in cases where there is a risk of serious harm to the mother’s health due to physical or financial reasons or when the pregnancy is the result of violent acts or coercion, under the condition that the consent of the spouse is obtained within 22 weeks of conception. It was, therefore, difficult for Japanese mothers to decide whether or not to deliver a baby based solely on their judgment.

The number of abortions in Japan reported in the fiscal year 2021 was 126,174, and early pregnancy terminations have been primarily conducted through curettage and vacuum aspiration, and it has been reported that more than half of abortions in Japan performed are by curettage. However, the World Health Organization (WHO) recommends using vacuum aspiration or abortion pills instead of curettage when performing surgeries associated with abortion or miscarriage. This is because, although rare, there have been reports of significant risks associated with curettage, including heavy bleeding, infections, and uterine wall or intestine perforation. In response, the WHO-recommended plastic manual vacuum aspirator has been approved in Japan, and insurance coverage was applied to miscarriage surgeries using this method in 2018. The approval of the oral abortion pill this time is a catch-up to global standards following the ongoing trend of abortion care.

The approved medication this time was Mefeego Pack, which WHO also designates as an essential medicine for its safety and efficacy. It involves the administration of mifepristone, an anti-progesterone that inhibits the action of progesterone, essential for the maintenance of pregnancy, on the reproductive tract, followed by the intake of misoprostol 36 to 48 h later, which promotes uterine contractions. The target population for this treatment is those with pregnancies less than 9 weeks along, and it is expected to be generally ineligible for insurance coverage. Indeed, the use of oral abortion pills is growing rapidly worldwide thanks to its reported efficacy of more than 97%. For example, in the United States, the Food and Drug Administration approved its use in 2000, and it was reported that in 2020, 53% of abortions in the country were by oral pills. In many European countries, medical abortion is even more prevalent; for instance, in the United Kingdom, 87% of abortions in England and Wales were medically induced, according to the UK Government statistics for 2021. Concerns about side effects such as bleeding and failed abortion exist, but these frequencies are less than 0.05%, and this method is expected to become more common in Japan in the future, given that it imposes less burden on the mother than surgical procedures.

However, there are two concerns at the current stage. The first is the issue of cost. As induced abortions are typically not covered by public insurance and are treated as elective care in Japan, the cost of medication-induced abortions will be determined by individual medical institutions. Therefore, the Japan Society of Obstetrics and Gynecology has reported that the price of the medication is expected to be around $370, and when combined with consultation and hospitalization fees, the total cost could reach a substantial sum of approximately $740. The second is the barrier to access to medical services for performing abortions. In Japan, obstetrician-gynecologists who meet the criteria to be designated under the MHA to prescribe Mefeego Pack are facing a severe shortage, and there is even a trend of obstetrics and gynecology hospitals in rural areas closing down. As a result, it may be difficult, especially in rural areas, to access appropriate medical services nearby. Furthermore, the social stigma surrounding abortion, independent of the method used to induce it, could potentially lead to psychological distress and fears of being stigmatized, causing those seeking abortions to hesitate to visit hospitals. Therefore, prompt efforts to address these issues are required.

One potential solution to these problems is the introduction of online medical consultations. This is because telemedicine is less constrained by distance and time, allowing it to expand access to healthcare in rural areas and bridge the gap between rural areas and specialized healthcare providers. Indeed, telemedicine can reduce labor costs, travel expenses, and other costs; an average saving of around $230 per abortion has been reported in the United Kingdom, where the process involves assessment and counseling by telephone or virtual consultation, followed by prescription by a doctor and delivery by post or collection. Likewise, in countries such as France and the United States, similar methods of remote consultation are used, rather than prescribing abortion pills directly online, and as shown in Forward Midwifery, where services are offered for as low as $150, this approach can be a viable option for those with low or no income. In addition, telemedicine provides a simple and private way to access abortion care, helping to lower the psychological barriers to visiting a hospital for an abortion. Therefore, with an appropriate healthcare system, telemedicine abortion is a potentially cost-effective, safe, and secure means of providing care; thus, the Japanese government must raise awareness of these advantages.

On the other hand, it is also important to recognize that online medical consultations possess certain limitations. Abortion often involves intense psychological suffering, for which the physical presence of a healthcare provider or in-person care may be preferable. In this context, alternatives must be considered, such as the provision of services by other trained health professionals or the establishment of medical centers in isolated regions. 

Nevertheless, despite these inherent challenges, telemedicine offers clear advantages in terms of accessibility and cost-effectiveness, and these strengths may be especially  advantageous in Japan, where rising healthcare costs and uneven distribution of healthcare providers, particularly physicians, are major issues, and therefore, an active discussion is needed for its introduction.

Fortunately, online medical consultations have evolved and become widely accepted over the 3 years of the COVID-19 pandemic. Expanding appropriate prescription of abortion medication not only protects the health of women who have no choice but to choose abortion but also safeguards the right to self-determination whether or not to give birth. Of note, approximately 73 million abortions are performed worldwide annually, and global estimates suggest that 45% of induced abortions are unsafe. Therefore, it is essential for Japan and other countries to build a consensus for telemedicine abortion based on recommendations and scientific evidence within international coordination and to find ways to prudently expand its practical use so that any person can choose an oral abortion.

тут со сносками и ссылками

Sunday, October 29, 2023

near death

Свет в конце туннеля. 

Духовная тайна околосмертных переживаний


Околосмертный опыт пробудил в Дэвиде Дитчфилде талант к живописи

Несколько лет назад в английской глубинке с Дэвидом Дитчфилдом произошел страшный несчастный случай. Он чуть не погиб на железной дороге и пережил тогда необычайный духовный опыт, который до сих пор мало кто понимает.


В 2006-м году Дэвиду Дитчфилду было 46 лет, и он сильно пил. Жизнь в Лондоне не складывалась. «Я работал на стройке, дела шли плохо, деньги кончались, и меня собирались выселить из квартиры», - вспоминает он.

В результате он уехал из столицы пожить к сестре, в графство Кембриджшир. В какой-то день у него в гостях была подруга, и Дэвид пошел провожать ее на вокзал. Когда он прощался, часть его пальто застряла в закрывающихся дверях поезда.

Отходящий поезд протащил его по платформе и сбросил на рельсы. Дэвид получил тяжелейшие травмы. И тут, в течение нескольких мгновений, перед тем, как скорая отвезла его в ближайшую больницу на экстренную операцию, Дэвид пережил необычайный и неожиданный духовный опыт.

«Я покинул свое тело. Я оставил разворачивающуюся в больнице драму позади. Вся боль, пронизывавшая мое тело, ушла. Я оказался в очень спокойном месте», - рассказывает Дэвид.

«Я поднял глаза кверху и увидел три симметричные сетки белого света, которые медленно приближались ко мне. Свет был таким ярким и интенсивным, но в то же время таким ясным, что я мог смотреть в него и чувствовать, как свет медленно проходит через все мое тело и исцеляет меня».

Давид также испытал присутствие ангельских существ.

«Я чувствовал, что они залечивают все раны на моем теле и снимают все скопившиеся горести в моей жизни, проникая в самую суть моей души. Я впервые почувствовал себя целостным и понял тогда, как жил всю свою жизнь».

Дэвид отразил на картинах то, что он видел, балансируя между жизнью и смертью

Но самой сильной оказалась была заключительная стадия переживаний Дэвида. Он описывает ощущение пребывания среди звезд и галактик, взгляда в бесконечность и видение белого туннеля света.

«Я чувствовал, как каждая молекула моего тела вибрирует от этой энергии любви, исходящей из этого огромного туннеля белого света. Я знал, что смотрю на источник всего живого. Это был Бог в форме этого огромного туннеля белого света. И огромная радость переполняла меня».

Эффект духовного пробуждения Давида был не только непосредственным, он остался с ним навсегда. Дэвид говорит, что продолжает испытывать глубокое удовлетворение жизнью, чувство целеустремленности и чувство соответствия энергиям Вселенной.

Не имея никакого обучения или опыта, Дэвид развил способность сочинять классические симфонии и рисовать яркие картины, отражающие его переживания во время выздоровления. Его композиции исполнялись в местных концертных залах, а одна из его картин в настоящее время экспонируется в Музее Библии в Вашингтоне, в США.

Однако Дэвид не считает свой опыт религиозным опытом и предпочитает называть себя духовным человеком.

Пробуждение


Доктор Стив Тейлор — духовный или трансперсональный психолог, изучающий связь между сильными страданиями и необъяснимыми духовными переживаниями. Он говорит, что опыт, подобный тому, что произошел с Дэвидом, случается на удивление часто и привел к тому, что все больше людей считают себя духовными.

«Когда вы испытываете околосмертный опыт, он настолько невероятен, невероятно реален, настолько более интенсивен, чем обычное осознание реальности, что ваше видение реальности меняется навсегда».

Дэвид говорит, что опыт, который изменил его жизнь - не религиозный, а духовный.

«Это часто случается с людьми, которые придерживались светского взгляда на жизнь и даже после этого не обязательно становятся религиозными в обычном смысле этого слова», — говорит доктор Тейлор, старший преподаватель Университета Беккета в Лидсе.

Он говорит, что некоторые люди интерпретируют подобные переживания в религиозных терминах, но подчеркивает, что они не являются концептуальными и предполагают скорее отказ от предыдущих убеждений, а не принятие новых.

В популярных научных теориях высказывается предположение, что околосмертные переживания возникают из-за недостатка кислорода в мозге, когда человек близок к смерти.

Но доктор Тейлор говорит, что выводы исследований в этой области неубедительны и не дают внятного научного объяснения. Он также подчеркивает, что существует табу на их обсуждение, поскольку они противоречат стандартному научному взгляду на реальность.

«Этот опыт предполагает, что сознание не обязательно является продуктом мозга и может пережить смерть тела», — говорит доктор Тейлор.

Что такое ОСП


Николай Воронин Научный корреспондент Би-би-си

Люди, пережившие клиническую смерть, нередко описывают свои околосмертные переживания (ОСП) как опыт, коренным образом изменивший их личность и мировоззрение.

Однако в научном мире есть масса гипотез и объяснений по поводу того, что именно эти переживания вызывает.

Люди, пережившие ОСП, часто сообщают о повышенной эмпатии и чувстве сострадания другим и даже о якобы более глубоком понимании жизни и устройства мира в целом.

Однако к подобного рода рассказам - которые нельзя ни подтвердить, ни опровергнуть - относиться нужно соответственно, с изрядной долей здорового скепсиса.

Далеко не все, кто пережил ОСП, испытывают своего рода перерождение и рассказывают о чудесных переменах, произошедших в них по итогам.

Некоторые люди чувствуют себя глубоко травмированными этим опытом, или по меньшей мере сбитыми с толку. Изменения в личности тоже могут быть далеко не только позитивными. В некоторых людей ОСП вселяет тревожность, может погрузить в пучины депрессии или даже спровоцировать серьезное посттравматическое стрессовое расстройство (ПТСР).

Нельзя забывать и о том, что вызывать ОСП могут разные медицинские состояния. Это может быть нехватка кислорода в мозгу, передозировка наркотиками, расстройство психики или десяток других причин.

А значит, никогда нельзя с уверенностью сказать, является ли ОСП духовным переживанием или это галлюцинация, вызванная медицинским состоянием человека.

Что можно утверждать с уверенностью – так это то, что, люди, воспитанные в разных культурах, рассказывают о своем ОСП разное. А это заставляет предположить, что ОСП могут быть в куда большей степени обусловлены нашими культурными убеждениями, чем какой-либо объективной реальностью.

Отсутствие поддержки для обсуждения такого опыта оказалось проблемой для актрисы Джиджи Стрелер. Она живет на севере Лондона и в 2014 году создала группу «Near-Death Experience UK» («Околосмертный опыт в Великобритании») после того, после того как чуть не умерла в больнице.

«Я испытала ощущение пустоты, а не то, что часто называют туннелем света. Так что я была в небытии и нигде. Он был абсолютно наполнен покоем и чувством любви. Я была не Джиджи, но я все еще существовала, я все еще осознавала себя и окружение».

«Это место было более суровым и реальным, чем этот мир, который, когда вы возвращаетесь в него, больше похож на мир снов», — говорит Джиджи.
Джиджисейчас 43 года и у нее растет ребенок

После этого случая в ее жизни произошли серьезные изменения, например, она стала понимать квантовую физику. Это побудило ее в течение многих лет искать ответы в основных религиозных традициях, а также в их более мистических ответвлениях религии.

Но ни один из них ее не удовлетворил ее, и теперь у Джиджи двойственное отношение к традиционным религиям.

«Мой опыт научил меня, что наше осознание реальности и существование выходят за рамки всех человеческих конструкций. Но я уверена, что мы все невероятно взаимосвязаны».

Дэвид Дитчфилд придерживается аналогичного взгляда. Он стал очень духовным человеком и уважительно относится к религиозным традициям, но сам не религиозен.

Доктор Стив Тейлор по-прежнему поражен «духовными» переживаниями Дэвида и Джиджи, о которых они сами рассказывает но признает, что они слишком загадочны для многих людей, чтобы они могли по-настоящему в них поверить.

«Мы очень гордимся тем, что мы, люди, можем объяснить реальность и объяснить весь наш опыт, однако мы не можем. Есть некоторые вещи, которые слишком странны, их невозможно до конца понять».

Friday, October 6, 2023

gift to a first grade girl

подарок первокласснице

Приказ Министерства здравоохранения Российской Федерации от 01.09.2023 № 459н


"Об утверждении перечня лекарственных средств для медицинского применения, подлежащих предметно-количественному учету"

(Зарегистрирован 02.10.2023 № 75422)

Некоторые входные ссылки (на педевикию): 
  • Мифепрестон -- синтетическое стероидное антипрогестагенное лекарственное средство, не обладающее гестагенной активностью (лат. gesto — носить, быть беременной + греч. genes — порождающий, производящий; синонимы: прогестины, прогестагены). Такие оговорки, видимо, в прошлом: Мифепристон должен поставляться только в лечебные медицинские учреждения -- цена медикаментозного аборта в кулаковском центре 15700 р, обычного 21600 р (см аборт, цена появляется после клика по нему, в других местах видимо дешевле, но рубль падает)
  • Мизопростол (англ. Misoprostol), продаваемый под такими товарными знаками как Сайтотек (англ. Cytotec), — лекарственное средство, используемое для предотвращения и лечения язвы желудка, стимуляции родов, вызова аборта и лечения послеродового кровотечения из-за плохого сужения матки. Мизопростол разработан в 1973 году. Он входит в Примерный перечень ВОЗ основных лекарственных средств, список наиболее безопасных и эффективных препаратов, необходимых в системе здравоохранения. Доступен как дженерик. Оптовая цена в развивающихся странах — от 0,36 до 2 долларов за дозу.
  • Медикаментозный аборт — безопасный и эффективный метод искусственного прерывания нежелательной беременности на ранних сроках (до 6—7 недель), не требующий хирургического вмешательства.

Monday, October 2, 2023

prize winners

Что медицинский мир думает о присуждении «Нобеля» создателям вакцины от Covid-19?

Рассказывает научный корреспондент Би-би-си Николай Воронин


В медицинском мире сложно отыскать хоть одно мнение, с которым единодушно и безоговорочно согласится подавляющее большинство врачей по всему миру. В конце концов истина, как мы помним, рождается в спорах, факт — вещь упрямая, а доказательная медицина вполне заслуженно имеет репутацию одной из строжайших научных дисциплин.

И все же в мире, только что пережившем пандемию ковида, вряд ли кто-то всерьез будет спорить с тем, что своего «Нобеля» разработчики технологии РНК-вакцин заработали по праву и присуждение им премии было лишь вопросом времени.

Когда мир захлестнула волна Covid-19, именно эта технология помогла обуздать пандемию, в кратчайшие сроки создав эффективные и безопасные препараты для профилактики коронавируса.

На сегодняшний день РНК-вакцинами прививают от ковида во всех развитых странах. В общей сложности при помощи этой технологии вакцинировано уже около миллиарда человек.

А значит, на счету у новоиспеченных лауреатов Каталин Карико и Дрю Вайсмана — десятки, если не сотни миллионов спасенных жизней.

Подробнее о лауреатах: https://bbc.in/3RCCACl

Thursday, August 31, 2023

Few Pricey Medications Cause Bulk of Medicare Drug Spending

The White House today named ten drugs for a first round of price negotiations with producers in an attempt to curb the exorbitant spending on prescription medication that the United States has become known for internationally. The drugs were picked from the 50 most pricey drugs in the Medicare Part D spending segment, which is a government insurance plan for seniors that pays for prescriptions. Five of the drugs are also among the ten most expensive for Medicare, namely blood thinners Eliquis and Xarelto, diabetes medications Jardiance and Januvia as well as blood cancer treatment Imbruvica.

Data from the federal agency for Medicare and Medicaid analyzed by KFF shows that just ten drugs had a share of 22 percent or $47.7 billion in all of Part D spending in 2021 despite making up only 0.3 percent of the 3,566 prescription medications the section covers. The next 90 most expensive drugs under Part D (making up 2.5 percent of drugs covered) were responsible for a combined 39 percent or more than $80 billion in spending - the same as the remaining 3,466 drugs (97.2 percent of drugs covered).

The negotiations are part of legislation passed as the Inflation Reduction Act in 2022 and are leveraging Medicare's power as one of the largest buyers of prescription medication in the country. According to Axios, the fact that the talks are taking place represents a "rare victory against the pharmaceutical industry" in the country. During the deliberations, factors like the drugs' development and production costs and whether there are alternative treatments on the market will be taken into consideration. Medicare is expected to negotiate the price of 20 drugs per year in the future to bring down spending for the government as well as seniors paying for federal insurance plans. After the drugs were announced Tuesday morning, several drugmakers' stock prices dropped. Lawsuits by producers are expected. New prices are scheduled to go into effect 2026.Few Pricey Medications Cause Bulk of Medicare Drug Spending

ds forever

мкб
Не могу не процитировать Телеграмное Менделевича [значит есть — надо подписаться]:

"ШИЗОФРЕНИЯ РЕАЛЬНАЯ И ШИЗОФРЕНИЯ ВООБРАЖАЕМАЯ


Возможно, мои коллеги знают (другим объясню) - в среде отечественных психиатров происходит брожение. Дрожи подбросила новая классификация болезней (МКБ-11), принятая Всемирной организацией здравоохранения. Наш Минздрав должен как того требуют процедуры принять ее в РФ. Для этого были созданы рабочие группы, адаптирующие ангоязычную версию к русскоязычной реальности. Но неожиданно выяснилось, что часть российских психиатров не согласны с внедрением психиатрической части МКБ-11 в отечественную практику.

Напомню, что Международные классификации болезней принимаются не на Западе и не на Востоке. Они являются результатом консенсуса между специалистами из разных точек мира. Российские психиатры принимали участие в разработке МКБ-11 наряду с американскими, китайскими, южноафриканскими, бразильскими и европейскими. Процедура растянулась на десятилетие, но в конце концов диагностический консенсус был достигнут.

И вот выясняется, что «у российской психиатрии свой путь», что «не учтены наши научные традиции», что «западная психиатрия пошла на поводу у общзества», что «толерантность победила науку» и пр. Одна из коллег-психиатресс резюмировала, что «лучше вообще отказаться от МКБ-11» (не пойму только, чем это лучше?). Сообщу ей и сочувствующим, что МКБ-11 как раз и принята на основе научных данных, а не чьих-либо традиций или интересов.

Основная претензия оппонентов к МКБ-11 – изменение критериев диагностики шизофрении. В новой классификации диагностические рамки этого расстройства сузились и стали более строгими. Теперь невозможно будет произвольно ставить этот диагноз, особенно, в случаях отсутствия бреда, галлюцинаций и других явных признаков болезни. Оппонентам всегда хотелось и хочется продемонстрировать сакральность собственного знания и виртуозные навыки выявления шизофрении по «латентным признакам». Наших оппонентов раздражает, что мировое психиатрическое сообщество исключает понятие «вялотекущей шизофрении» (посягает на Святое!!!), которое до сих пор активно используется в РФ. Пусть и с применением эвфемизма – шизотипическое расстройство."

Tuesday, August 22, 2023

medicines

«Коммерсант»:

в Россию перестанут поставлять препарат от гепатита С «Зепатир»


Американская фармацевтическая компания MSD прекратит поставки в Россию препарата зепатир, который широко применяется для лечения гепатита С, пишет газета «Коммерсант».

🔻Издание ссылается на оказавшееся в распоряжении редакции письмо, в котором Минздрав России предупреждает медицинские учреждения о прекращении поставок ряда препаратов, в том числе зепатира. Также эту информацию газете подтвердили в Росздравнадзоре.

🔻В ведомстве при этом утверждают, что решение MSD не повлияет поставки лекарства, запланированные на 2024 год. Хотя, как отмечает «Коммерсант», на этот препарат приходится 20% всех госзакупок лекарств от гепатита.

🔻Минпромторг России заявил, что фармацевты разрабатывают аналоги американского лекарства. «Лекарственный препарат „Зепатир“ находится под патентом на территории РФ до марта 2030 года. По оперативной информации, несколько отечественных предприятий осуществляют разработку воспроизведенного лекарственного препарата», — цитирует сообщение министерства «Интерфакс».

🔻На прошлой неделе издание «Холод» сообщало, что государственные больницы в конце июля получили от Минздрава список из 196 наименований препаратов, которые в ближайшее время исчезнут с российского рынка. Позже российский Минздрав отозвал документ для «уточнения», однако его новая версия до сих пор не поступила в больницы.

🔻В списке препаратов, который разослал российский Минздрав, оказались широко используемые антибиотики («Сивекстро», «Инванз» и «Кубицин»), препараты для лечения онкологических заболеваний (большинство производства израильской компании Teva), стероид «Медрол», препарат от муковисцидоза «Пульмозим» и вакцина против кори М-М-Р II. Кроме того, в список попали и некоторые очень популярные среди россиян препараты — например, лекарство от кашля АЦЦ, детское жаропонижающее «Панадол», обезболивающее «Но-шпа», ингалятор для астматиков «Сальбутамол» и пастилки от боли в горле «Лазолван».

🔻Многие из препаратов, которые перечислило министерство, уже давно потеряли регистрационное удостоверение и ушли с рынка.

Monday, July 17, 2023

Russian medical statistics

Рассмотрены особенности медицинской статистики в России первой половины XIX в., выявлены возможности и ограничения ее использования для изучения социальной истории и истории науки.


Специфика количественных свидетельств того времени – их фрагментарность, неоднородность, выраженность в абсолютных числах – побудила авторов обратиться к истории организации статистических исследований в Российской империи. Выявление информационной ценности, дискурсивной природы статистики здравоохранения и заболеваемости осуществлено на основе анализа распорядительных документов (Полного собрания законов, предписаний министерств), отчетов врачебных управ, уездных лекарей и факультетских советов (на материале военно-исторических и исторических архивов Москвы, Астрахани, Вильнюса и Риги). Исходя из презумпции, что целеполагание количественных показателей определяло организацию сбора и обработки данных о заболеваемости, а те, в свою очередь, определяли содержание статистического знания, авторы показывают информационные возможности санитарной статистики изучаемого времени.

Такой подход позволил определить, о чем можно и о чем невозможно судить на основе статистических данных здравоохранения, общей и инфекционной заболеваемости. Сделан вывод о том, что медицинская статистика того времени описывает патогенность территорий и состояние государственного здравоохранения, а не здоровье жителей. Медицинские чиновники собирали данные о заболевших пациентах, распределяли их по болезням, считали количество жертв. И хотя здоровые люди государственных медиков не интересовали, просвещенная бюрократия утверждала, что тем самым правительство изучает и сохраняет «общественное здравие» и «здоровье народонаселения». Цифровые показатели не позволяют судить о здоровье россиян. Однако изменения в принципах сбора статистических данных, их обработки и использования дают возможность проследить процесс модернизации Российского государства. Участие в сборе данных о заболеваемости медицинских чиновников привело к двум долгосрочным последствиям – формированию у них агрегированного мышления, частью которого стало понятие «общественное здоровье», и интересу к повседневной жизни россиян.

Медицинская статистика в дореформенной России: намерения, степень достоверности, информативная ценность


Цитирование : Vishlenkova E., Zatravkin S. Medical Statistics in Pre-Reform Russia: Intentions, Degree оf Reliability, Informative Value // Quaestio Rossica. 2023. Vol. 11, № 2. Р. 506–523. DOI 10.15826/qr.2023.2.802 / Вишленкова Е., Затравкин С . Медицинская ста-тистика в дореформенной России: намерения, степень достоверности, информативная ценность // Quaestio Rossica. 2023. Т. 11, № 2. С. 506–523. DOI 10.15826/qr.2023.2.802

Thursday, June 29, 2023

real population policy

How much does a dramatic increase in technology improve healthcare quality in an upper middle-income country? Using rich vital statistics on infant health outcomes, this study evaluates the effect of introducing technologically advanced perinatal hospitals in 24 regions of Russia on infant mortality during the period 2009–2013. A 7-year aggregate panel dataset reveals that opening a perinatal centre corresponds to infant mortality reduction by 3.8 percent from the baseline rate, neonatal (0–28 day) mortality by 7 percent and early neonatal (0–6 day) mortality by 7.3 percent. We find that the perinatal centres help to save 263 additional infant lives annually, ranging from 3 to 25 lives in regions with different birth rates. However, we further find that an average cost per life saved is 52 million rb (or 2.6 million 2014 PPP USD), which is much higher than the cost of similar interventions in the United States.
click on a pic, if 502 Bad Gateway try another browser
† We thank Dmitry Nikolaevich Degtyarev, Joseph Doyle, John Komlos, Ekaterina Aleksandrovna Kvasha, Daria Pelech, Klara Sabirianova Peter, Frank Sloan, Susan Steiner, Christopher Timmins, Maximo Torero, Tanner Regan, Giuseppe Rossitti, Guzel Ernstovna Ulumbekova and the participants of the LSE Spatial Economics Research Center Conference and two anonymous referees for helpful comments and feedback. All errors of fact and interpretation are our own.

Friday, June 23, 2023

How Blood Type Prevalence Varies Around the World

World Blood Donor Day is organized every June 14 by the World Health Organization with the aim of raising public awareness about the need for safe blood, plasma and platelets as well as to celebrate the many people who save lives through their blood donations.

There are four different types of blood: A, B, O and AB. Each of these can either be positive or negative, depending on whether a protein known as the “Rh factor” is present in the red blood cells. Each blood type has slightly different qualities. For instance, those with type O- are universal donors. This means they can give blood to anyone. AB+ on the other hand is a universal acceptor, so they can receive donations from anyone. Only around seven percent of the world are Rh negative.

As the following map shows, the most common blood group worldwide is O positive. Europe tells a slightly different story, however, with the majority of its countries’ populations having A positive blood. Only two countries in the World Population Review’s records have a greater share of B positive blood types: Pakistan and Bangladesh.

While this chart is useful for getting an overview of regional patterns, it hides some of the finer details, such as how evenly split countries are by blood type. For instance, in China and India a fairly high share of the population has B+ blood. Meanwhile, in Europe many countries are fairly closely tied between O+ and A+. There are of course slight differences and exemptions, with the Nordic countries representing a slightly greater share of people having A+ versus O+, according to World Population Review. The U.S. is also fairly closely split, with 37.4 percent of the population having type O+ and 35.7 percent A+, while only 8.5 percent are B+ in the country.

The countries with the clearest prevalence of a given blood group are Ecuador, Peru and Zimbabwe, with 75 percent, 70 percent and 63 percent of O+ blood respectively.

According to the American Red Cross, the opposite rules apply when it comes to the universality of plasma transfusions. In that case, O- blood types can only donate plasma to other O- patients, while the universal plasma donor type is AB blood.How Blood Type Prevalence Varies Around the World
англофобии кусочек

Thursday, February 16, 2023

it is a medicine

В IT-медицину больше всего верят мужчины моложе 35 лет


Россияне стали более позитивно оценивать возможности искусственного интеллекта в диагностике и лечении заболеваний в целом, однако большинство по-прежнему не готово доверить алгоритмам собственное здоровье. При этом в IT-медицину мужчины верят чаще женщин. В опросе сервиса по поиску высокооплачиваемой работы SuperJob приняли участие 1600 представителей экономически активного населения из всех округов страны.

Каждый второй россиянин (51%) считает, что диагностику и назначение лечения пациентов можно доверить искусственному интеллекту, но 3% уверены, что на алгоритмы можно положиться полностью, а 48% — лишь частично. По мнению 38%, полагаться на искусственный интеллект в медицинских вопросах нельзя, ведь в лечении болезни важно не только правильно назначить медикаменты, но и подбодрить пациента, настроить его на позитив, — сделать это может только «живой доктор».

Сегодня готовы доверить искусственному интеллекту собственное здоровье только 18% россиян: 3% в этом однозначно уверены, а 15% — скорее согласились бы. Большинство опрошенных (82%) не хотели бы, чтобы в случае их болезни постановкой диагноза и назначением лечения занимался искусственный интеллект: однозначно скептичны 39%, тогда как 42% скорее не готовы на это.

И в целом, и в отношении собственного здоровья в возможности искусственного интеллекта мужчины верят чаще женщин. Наиболее позитивно возможности IT-медицины в целом оценивают респонденты до 34 лет (60%), применительно к своему здоровью — от 35 до 44 лет (20%).

За полтора года, прошедшие с момента проведения аналогичного исследования SuperJob, число сторонников частичного использования искусственного интеллекта в медицине выросло на 11 процентных пунктов. А вот готовность доверить алгоритмам собственное лечение снизилась в целом на 5 п.п.

Место проведения опроса: Россия, все округа
Населенных пунктов: 389
Время проведения: 13—15 февраля 2023 года
Исследуемая совокупность: экономически активное население России старше 18 лет
Размер выборки: 1600 респондентов

Подробнее

Friday, December 2, 2022

Subacute parkinsonism

A 54-year-old woman attended our hospital with a 2-week history of rapidly worsening difficulty with her walking, tremor, a weak voice, and trouble swallowing.

The patient had a history of systemic lupus erythematosus (SLE) and antiphospholipid syndrome with positive anticardiolipin antibodies, which had been diagnosed more than 30 years earlier.

She had been treated with acenocoumarol, azathioprine, denosumab, and prednisolone.
On examination, the patient was distressed but her vital signs were normal. She had hypophonia, hypomimia, bilateral saccadic horizontal eye movements, and supranuclear upward gaze palsy. She had symmetrical brisk reflexes in all limbs with normal plantar reflexes; rigidity was found in both arms and legs with her right side affected more than her left. She had symmetrical bradykinesia in all limbs, and a resting and postural tremor bilaterally, that was more severe on her right side. The patient had a festinated gait and she needed support with walking; she had no arm swing, and episodically, experienced freezing (video).

T2 weighted MRI of the patient's brain showed hyperintense confluent lesions of the basal ganglia and thalami with multiple foci of restricted diffusion located in both supratentorial and infratentorial regions; bilateral peripheral microbleeds were seen on susceptibility weighted images (figure). The lesions showed no contrast enhancement and MRI of vessel walls showed no signs of vasculitis.

Systemic lupus erythematosus and catastrophic antiphospholipid syndrome

Transthoracic echocardiography findings were inconclusive—specifically, we were unable to rule out the presence of valvular vegetations. Weighing up the pros and cons of carrying out an invasive procedure and further therapeutic interventions, we decided against a transoesophageal echocardiogram.

Cerebrospinal fluid (CSF) analysis showed a normal leukocyte count of 2 cells per μL (normal <4) and protein concentration of 445 mg/L (normal range 215–720); a slightly elevated glucose concentration of 4·7 mmol/L (normal range 3·0–4·0), with a low glucose CSF to serum ratio of 0·45 (normal range 0·51–0·81); and a slightly elevated L-lactate concentration of 2·33 μmol/L (normal range 1·42–2·22). Identical oligoclonal IgG bands were present in the CSF and serum.
Repeated blood and CSF cultures remained negative. We considered the probable diagnosis to be a flare-up of the patient's SLE with striatal encephalitis and catastrophic antiphospholipid syndrome.

Despite early aggressive immunosuppressive therapy, which included corticosteroids, cyclophosphamide, plasmapheresis, rituximab, and intravenous immunoglobulin, and anticoagulant treatment with low-molecular-weight heparin, the patient developed multiorgan failure and died 2 months after admission.

At autopsy, a Libman-Sachs endocarditis of the aortic and mitral valves, with signs of recent and semi-recent ischaemia in multiple organs caused by microthrombi, including the brain, kidneys, coronary arteries, and lungs were seen; histopathological analysis of a specimen of the brain showed central nuclei with foci of ischaemic alterations with foamy macrophages (appendix). Additionally, sporadic perivascular lymphocytic infiltration of the basal ganglia was seen; however, as this may be secondary to the presence of thrombi, we were unable to conclusively diagnose either encephalitis or vasculitis. No abnormalities were seen in the substantia nigra. Therefore, the cause of death was multiorgan failure due to microthrombi resulting from Libman-Sachs endocarditis and catastrophic antiphospholipid syndrome. We assumed the extensive hyperintense lesions of the basal ganglia were related to an SLE-mediated striatal encephalitis, since they did not correspond to the brain regions showing multifocal ischaemia.
SLE and antiphospholipid syndrome both have very varied clinical presentations. Catastrophic antiphospholipid syndrome, while uncommon in SLE, is often fatal. Severe disease flares in SLE and catastrophic antiphospholipid syndrome require prompt, extensive treatment by a multidisciplinary team.

Contributors

We all provided care for the patient and contributed to writing and editing the manuscript. Written consent was obtained from the patient's husband.

• View related content for this article
по ссылке приложение и проч., но нало аккаунт на Ланцете

Subacute parkinsonism due to systemic lupus erythematosus and catastrophic antiphospholipid syndrome

Jasmijn A Hebbink, MD Edith Nobels-Janssen, MD Ivo Verhagen, MD Benno Kusters, PhD  Sjoert A H Pegge, MD Anil M Tuladhar, PhD

Published:December 03, 2022DOI:https://doi.org/10.1016/S0140-6736(22)01691-9

data change

While analyzing medical statistics from the Russian archives and the political speeches of medical administrators in the 1930s–1940s, the authors of this article discovered a tendency in the development of the healthcare system which was dramatically different from the post-revolutionary era. The reform was ideologically grounded and consistently conducted in the USSR. During this time, the healthcare system was restructured and expanded in order to treat patients in the state’s economic and military interests, which forced doctors to care more about workers’ ability to work and production costs than about people’s health. For this reason, access to free medical care was severely limited for Soviet citizens, but the range of services provided to workers in leading industries was expanded (including the establishment of medical centers in factories, sanatoriums, resorts, day nurseries, etc.). During the prewar decade, the public healthcare system expanded in terms of the number of hospitals, doctors, and patient capacity while reducing the quality of medical care caused by poor training, poor hospital facilities, lack of medicines and instruments, low-quality catering, etc. The authors reach conclusions about this seeming concern about the development of the healthcare system, comparing statistical data, optimistic official reports and revelatory narrative evidence, political debates of medical managers, and the accusations of party leaders. It is established that during the Great Terror (1937), reform critics were repressed and the assessment of state policy was prohibited. In the postwar years, the reform of the 1930s was concealed by medical historians inside a ‘grand narrative’ of the past, which described the achievements of the healthcare system as aimed at saving the Soviet people’s lives and health. The only possible and universally accepted approach was a myth about a consistent policy and quality science-based medicine available to everyone. The authors maintain that discourse control over the circulation of historical evidence about prewar healthcare policy made it impossible for researchers to see the discrepancies between politicians’ statements, which were based on selective statistics, and social realities.

“A Radical Turn”: The Reform of the Soviet System of Public Healthcare


DOI 10.15826/qr.2020.2.486УДК 614.2(47:57)

КОРЕННОЙ ПЕРЕЛОМ: ДОВОЕННАЯ РЕФОРМА СОВЕТСКОГО ЗДРАВООХРАНЕНИЯ

Sunday, November 27, 2022

a turn of history

Администрация лондонского музея Wellcome Collection объявила, что закрывает одну из двух своих постоянных экспозиций под названием "Человек-целитель". Эту экспозицию сочли раситской и сексистской.

Экспозиция "Человек-целитель" состоит из коллекции предметов, связанных с сексом, рождением и смертью, а также включает анатомические модели из дерева, слоновой кости и воска. Собрана она была сэром Генри Соломоном Уэллкамом, одним из основателей фармацевтической компании Burroughs Wellcome & Company.

Уэллкам собирал свою коллекцию, желая наглядно продемонстрировать связь между медициной, жизнью и искусством.

Однако, по мнению сотрудников музея, за время существования коллекции взгляды на многие социальные и культурные явления претерпели существенные изменения.

Руководство музея также подчеркнуло, что закрытие галереи "Человек-целитель" станет "важным поворотным моментом" в его истории.

Friday, October 28, 2022

Midterm elections in the USA: a pivotal moment for health

The economy and high inflation will be the main priorities on the minds of voters across the USA when they cast their ballots in the midterm elections this November 8. But the stakes could not be higher for health in this election, especially in the context of a conservative-leaning Supreme Court that has rolled back rights on abortion, gun control, prescription reimbursements, and climate change regulations. Dobbs v Jackson overturned the constitutional right to abortion, and has already led to 13 states enacting abortion ban laws. Depending on the election outcome, further federal and state restrictions that are antithetical to health justice will likely be legislated, risking people's health for decades to come.

Historically, the political party that controls the White House usually loses seats in the House of Representatives during midterm elections. Redistricting following the results of the US 2020 Census has also created opportunities for both Republican and Democrat incumbents. It is possible but not inevitable that the Democratic party will lose control of both houses of Congress.

Such a result would jeopardise chances to mitigate and reverse some of the damage to the health of Americans caused by the Supreme Court's recent decisions. Democrats need to have a majority in both houses of Congress to pass Biden's pledge to codify abortion rights at the federal level and sign a bill into law. On gun control, New York State Rifle and Pistol Association v Bruen ruled that the state law requiring a license to carry concealed weapons in public places was unconstitutional, but Biden says he wants to expand the Bipartisan Safer Communities Act and will urge Congress to take further legislative action on gun safety, including a ban on assault weapons and high-capacity magazines, to strengthen background checks, and to enact safe storage laws. Currently, only eight states have a ban on assault weapons. These plans will be thrown out by a Republican-led Senate, and could see further loosening of restrictions on guns.
And what of universal health coverage? Basic health-care needs, including for reproductive health, mental health, addiction treatment, and catastrophic medical coverage, could all be covered in a universal health-care package under an expanded Affordable Care Act (Obamacare). The Democratic National Committee's platform articulates a vision of universal health coverage with a public option, but they do not have the majority needed to pass such legislation and certainly will not if the Republicans win both houses of Congress. The Democrats are also calling for legislation that will rein in health-care spending, an issue that 40% of people in a recent poll said was their primary concern.

Over 350 Americans are still dying each day from COVID-19, and the USA's fragmented public health infrastructure is not remotely ready for the next pandemic. In The Lancet, Nancy Krieger discusses how fixing the US public health infrastructure would cost less than 1% of the annual US military budget. Whoever controls the Senate following the election needs to make pandemic preparedness a priority and that requires robust, well funded public health institutions. The results will be good for health and for the economy.

Globally, a Republican win in Congress would put US health commitments at risk, because they must be approved every fiscal year. Although it is likely that PEPFAR would continue to enjoy strong bipartisan support, funding for WHO and UNFPA—which were both cut by the former Trump Administration—and the US$6·1 billion pledge Biden made to the Global Fund's Seventh Replenishment could be at risk. Support for Ukraine might also be under threat given the House Republican Leader Kevin McCarthy's recent statement that getting Ukraine aid through Congress “would be difficult”. What does that mean for Ukrainians this winter and for a stable world order?

Health matters to American voters. Polling shows that issues such as reproductive rights, health-care spending, and prescription costs are key motivators in this election. It is little wonder. Life expectancy has dropped in the USA for the second year in a row, from 77 years to 76·1 years. This drop was largely driven by the pandemic—to date, COVID-19 has killed more than 1 million Americans. But COVID-19 does not operate in a vacuum. It does disproportionate harm where public health infrastructure is disparate and weakened, where millions of people are unable to access good quality health care, and where inequalities are entrenched. What do American voters want to do about it? They will have their say on November 8.

Thursday, October 13, 2022

Enduring Evil

"Непреходящее зло":
в Манчестере идет суд над медсестрой, обвиняемой в убийстве семи младенцев
- BBC News Русская служба


В Манчестере проходит суд над медсестрой Люси Летби, которую обвиняют в убийстве семи младенцев и покушении на убийство еще десяти в неонатальном отделении больницы города Честера.

Согласно показаниям свидетелей, Летби убила одну недоношенную девочку с четвертой попытки, после чего отправила ее родителям открытку с выражением соболезнования.

32-летняя медсестра отвергает 22 выдвинутых против нее обвинения.

"Непреходящее зло"


Обвинитель, королевский адвокат Ник Джонсон, сказал, что она была "непреходящим злом" в неонатальном отделении больницы.

Это была обычная больница общего профиля, которых немало по всей стране. Ее отличие, по словам адвоката, в том, что в ее неонатальном отделении действовал отравитель.

"До января 2015 года статистика смертности младенцев в неонатальном отделении Больницы графини Честерской была сопоставима с другими подобными отделениями, - отметил он. - Однако в течение следующих полутора лет число умерших младенцев резко выросло".

Этот рост заметили консультанты больницы. Кроме того, их стало беспокоить то, что потерявшие сознание дети не реагировали на своевременную реанимацию, но потом некоторые из них неожиданно и полностью поправлялись.

Хотя причин необычных смертей, резких ухудшений и таких же резких выздоровлений, найти так и не удалось, у них был один общий знаменатель: присутствие одной из неонатальных медсестер. Этой медсестрой была Люси Летби.

В результате власти больницы призвали на помощь полицию, которая провела тщательное и кропотливое следствие.

С четвертой попытки


Выступая в суде, Ник Джонсон отметил, что одно из преступлений, в которых ее обвиняют, убийство недоношенных девочки с четвертой попытки, выделяется даже на фоне других обвинений в этом необычном по своей жестокости деле.

Девочка, которая фигурирует в судебных документах как "Ребенок I", была, хотя и в тяжелом, но стабильном состоянии, но, как сказал Джонсон, в конечном итоге с четвертой попытки Люси Летби все-таки удалось ее убить.

Он сказал, что в первый раз медсестра ввела "Ребенку I" воздух, но сработала сигнализация.

Во время второй попытки другой сотрудник больницы заметил, что она стояла в дверях затемненной палаты, в которой находился инкубатор с девочкой. Летби спокойно сказала, что ребенок почему-то выглядит бледным.

Дежурная медсестра включила свет, увидела, что девочка не дышит, но сумела ее спасти.

После третьей попытки у "Ребенка I" снова обнаружили избыток воздуха в желудке.

Тогда девочку временно перевели в другую больницу, где ее состояние стабилизировалось, а затем отвезли обратно в Честер.

Когда после четвертой попытки сработала медицинская сигнализация, Летби снова оказалась рядом с инкубатором. Утром девочка умерла.

Открытка с соболезнованиями


Прокурор заявил, что, хотя девочка родилась недоношенной и очень маленькой, она пережила первые два месяца и к тому времени, когда ее перевели под опеку Летби, чувствовала себя хорошо.

Все, что Летби делала, как сказал Джонсон, она делала настойчиво, расчетливо и хладнокровно.

Суд также услышал, как сразу после смерти "Ребенка I" ее родителей отвели в отдельную комнату и спросили, не хочет ли мать выкупать ее в последний раз.

Как раз в тот момент, когда мать это делала, в ванную комнату зашла медсестра Летби. По словам матери, она улыбалась и начала рассказывать о том, как она присутствовала при первом купании ребенка и что девочке это очень понравилось.

Присяжным также сообщили, что позже Летби отправила родителям умершей девочки открытку с соболезнованиями и даже сфотографировала ее, сохранив изображение на своем смартфоне.

Во время допроса в полиции медсестра согласилась с тем, что отправлять подобные открытки родителям не принято, но добавила, что, как правило, сотрудникам больницы не доводится так хорошо узнать родственников пациентов, как она узнала родителей "Ребенка I".

Подозрения врачей


На суде был оглашен случай, когда действия Люси Летби вызвали подозрения у врача-педиатра Рави Джараяма.

Доктор Джаярам помогал при родах "Ребенка К", который появился на свет недоношенным, в возрасте 25 недель.

Джонсон сказал присяжным, что этот врач и раньше замечал, что необъяснимые и неожиданные смерти младенцев, или резкие ухудшения их здоровья, часто происходят в присутствии Летби.

Узнав, что как раз эта медсестра находится на дежурстве в той палате, где был "Ребенок К", Джараям поспешил к инкубатору. Он застал ее стоящей над ребенком, причем по монитору было видно, что уровень насыщения кислородом его крови упал опасно низко, где-то до 80% ( опасным считается, если уровень кислорода падает ниже 95% ).

Теоретически должен был сработать сигнал медицинской тревоги, но его можно и отключить где-то на минуту.

Педиатр увидел, что грудь младенца не вздымается и спросил Летби, что именно произошло. Так ответила, что состояние ребенка "только что началось ухудшаться".

Врач заметил, что дыхательная трубка была смещена. Активно двигающийся ребенок может сместить ее сам, но "Ребенок К" был сильно недоношенным и находился под действием седативных средств.

Тем же утром медсестра Летби снова оказалась у кроватки "Ребенка К" и стала звать на помощь. Она сказала, что пыталась помочь ребенку дышать, но дыхательная трубка почему-то проскользнула слишком глубоко в его горло.

Позднее этого младенца перевели в другую больницу, но его состояние так и не выправилось, и он умер через два дня.

Опасный круг


Ранее прокурор рассказал суду о покушениях, две ночные смены подряд совершенных на жизнь еще одной недоношенной девочки, которую в суде называют "Ребенком Х".

У девочки были серьезные проблемы со здоровьем, но и на этом фоне ее состояние резко и необъяснимо ухудшалось дважды.

Он сказал, что в первую ночь, когда это произошло, Летби была дежурной медсестрой при этой девочке. После того, как девочка необъяснимо потеряла сознание, ее перевели в другую больницу, где ей стало гораздо лучше.

"Это примечательный факт, - отметил Джонсон, - как только детей увозили из больницы и они выходили из сферы влияния Люси Летби, их состояние внезапно и очень заметно улучшалось".

Он сказал, что через неделю после того, как ребенок потерял сознание, Летби искала в "Фейсбуке" родителей этой девочки и семьи двух других детей, в нападении на которых она обвиняется.

Суд услышал и о еще одном случае, тоже девочке, называемой "Ребенок J". Она тоже родилась недоношенной, но после операции на кишечнике, чувствовала себя хорошо.

Однако в ноябре 2015 года, в ночь, когда Летби была одной из шести дежурных медсестер, у девочки возникли серьезные проблемы с дыханием.

Ее перевели в палату интенсивной терапии, и в 06:56 по Гринвичу у нее случился приступ. В 07:20 Летби влила ребенку какое-то лекарство.

Через несколько минут "Ребенок J" снова потеряла сознание, и врачам пришлось ее реанимировать.

Независимый медицинский эксперт, изучавший дело "Ребенка J", сказал, что ее состояние указывает на обструкцию дыхательных путей, то есть на удушье.

Медсестра Летби снова искала родителей ребенка в "Фейсбуке".

"Сувениры", или просто записи?


Присяжные также услышали о братьях-близнецах ("Ребенок L" и "Ребенок М"). Летби обвиняется в том, что она пыталась их убить в апреле 2016 года.

К этому времени больница перевела ее только на работу в дневные смены, потому что врачи были обеспокоены связью между ее присутствием, неожиданными смертями и опасными для жизни эпизодами в ночные смены.

Обвинение заявило, что Летби пыталась убить "Ребенка L", добавив инсулин в его питательную смесь, одновременно введя воздух в вену "Ребенка M".

В результате оба мальчика оказались на грани смерти.

Когда два года спустя в доме Люси Летби в Честере был проведен обыск, были обнаружены медицинские записи, в которых подробно описывалось, какое лекарство и кому она вводила.

Сама она категорически отрицает, что эти записи были "сувенирами", а также то, что она сознательно хотела причинить детям вред.

Суд продолжается.

В Англии по подозрению в убийстве младенцев арестована медсестра

Monday, October 3, 2022

it was a modernization

Рассматриваются проблемы стратегического проектирования социально-экономического развития России, национальных интересов России в изменяющемся мире, модернизации российской экономики на основе инновационного и технологического развития, демографического и регионального развития, модернизации российского здравоохранения, образования и науки. В ежегоднике представлены материалы XVII Международной научной конференции «Модернизация России: приоритеты, проблемы, решения», проведенной в рамках Общественно-научного форума «Россия: ключевые проблемы и решения».

Saturday, September 10, 2022

For one rape survivor, new abortion bans bring back old, painful memories

The story of a young rape victim in Ohio who had to travel out of state for an abortion this summer is recalling painful memories for an older generation.

SARAH MCCAMMON / LAUREN HODGES A 10-year-old girl's recent abortion after a rape reminded Elaine, who wants to be identified by her middle name because she fears her family could face backlash, about the similar situation she faced in 1969. 

SANTA FE, N.M. — This summer, when Elaine heard the news stories about a 10-year-old girl in Ohio who'd become pregnant as a result of rape and had to travel out of state for an abortion, it was hard to look away.

"I knew it was coming," she said. "I knew that it was only a matter of time before someone like me hit the news. And that a doctor would go public on the effects of these laws."

That doctor was Caitlin Bernard, an OBGYN in Indiana. Bernard's story, about a young patient who was unable to get an abortion at home in Ohio after a ban there took effect, prompted backlash from conservative leaders. Without providing evidence, Indiana's Republican attorney general, Todd Rokita, questioned the doctor's credibility and threatened to investigate her.

A matter of time


For Elaine, that story took her back to 1969, when she was an 11-year-old growing up in Amarillo, Texas. The youngest of five children in a big Catholic family, Elaine describes herself then as a "tomboy" who loved sports and riding her bicycle.

"I walked miles and miles and miles barefoot," she said. "I was kind of precocious. I was kind of the class clown, actually."


Now 65 and living in New Mexico, Elaine has asked us to call her only by her middle name because she fears her family could face backlash for her telling the story from her childhood.

Elaine says she was in bed one night in early 1969, in the room she shared with her older sister, when their bedroom door suddenly opened in the early-morning hours. A man snuck in, climbed into her bed, and began to rape her – threatening to kill her unless she stayed quiet. It went on for what "seemed like an eternity."

Eventually, Elaine's sister woke up. That's when she says "all hell broke loose" as her sister chased the rapist out of the house. The rest of the family woke up to Elaine screaming.

"I know the police were there, but I don't remember much about them that night," Elaine says. "[My mom] called our family doctor and he met us at the hospital and he examined me."

It was the same doctor who had delivered her 11 years earlier.

In a police report dated Jan. 15, 1969, 2:58 a.m., Elaine and her family recounted those events to Amarillo police. The report, reviewed by NPR, describes the attacker as a white man between 20 and 30 years old.

He was never caught. But the trauma from that night would stay with Elaine, in her mind and her body, long afterward. One of her sisters later told her that when Elaine returned home that night, she began singing as she bathed herself.

"Knowing what I know now, I think that's a pretty good indication that I was dissociative – that I had checked out."The trauma from that night stayed with Elaine, in her mind and her body, long after it happened. 

When the unthinkable is no longer "theoretical"


Elaine says she was in the early stages of puberty, and didn't know what to look out for after the rape. But her mother was paying attention. Several weeks later, around the time of Elaine's 12th birthday in April, her mother said they needed to go back to the doctor.

"My mom just said, 'We've got to, you know, fix some problems down there,' " Elaine says.

At the time, she didn't understand what was happening. But now, as a retired pharmacist, she recognizes that the doctor was performing a common procedure called dilation and curettage, or D&C, which can be used to terminate a pregnancy.

"What I remember about that was the pain," she says. "My anesthesia was squeezing my mother's hand."

Elaine says her mother explained in more detail what had happened a few years afterward, when she was about 16.

"I just said, 'Thank you,' " she says. "There was just no question it was the right thing to do. No question. And I'm just so grateful that I had a mother and a doctor to get me out of that."

When she reflects on it now, Elaine says she's grateful for how her "very Catholic" mother, who died in 2010, handled an impossible situation. She says she understands that some people have strong moral objections to abortion. But to them, she says: "I'm here to tell you, in this kind of a situation you would throw out your religion in half a second. It's easy to say what other people should do when it's theoretical."

Decades later, remembering


She says she couldn't fully face the trauma from her experience for many years — after she became a mother, and watched her own daughter turn 11.

"A lot of my grief was really realizing what it must have been like for my mother to go through something like that," Elaine says.

Elaine spent a few years in therapy for post-traumatic stress disorder. She says she's sharing her story now because she wants to make clear that these situations do happen, even if people would rather not think about them.

"I think a big part of the reason why we're seeing these draconian laws is because it's been 50 years since Roe," she said. "A few generations have grown up and enough people in today's society don't remember what it was like. ... They don't remember."

In 1969, abortion was illegal in Texas, except to save a pregnant woman's life — as it is again now. This week, several more states are implementing abortion bans in response to this summer's Supreme Court decision overturning Roe v. Wade, which had legalized abortion nationwide in 1973. Some bans, in states including Tennessee and Ohio, include no exceptions for rape or incest. Doctors who perform illegal abortions can often face jail time.

While the rape itself was thoroughly documented by Amarillo police at the time, no such records of Elaine's abortion appear to exist. Her doctor died decades ago. And abortions were often carried out in secret, says historian Leslie Reagan, author of the book "When Abortion Was a Crime." She says people who had resources or connections could sometimes find doctors who would discreetly offer the procedure – if the doctor felt it was warranted.

"Something like this, where the patient knows the doctor, the doctor knows the patient and the family – they could be very sympathetic in this situation, which means they would do it," she says. "My guess would be he probably never wrote anything down about this – because, why would he?"

NPR spoke with two family members who say they remember hearing about the rape for years, including one who recalls discussing the abortion more recently.

Reagan says what's happening now looks very much like a repeat of the past.

"This is the result — this is going to be one of the results," Reagan says. "The other results are some people will go all the way through pregnancies and bear children and will be forced into birth."Elaine is speaking out about her abortion — especially for girls in situations like hers. 

Stopping the trauma


Elaine sometimes thinks about what would have happened without her family doctor, if she'd been forced to continue the pregnancy as a sixth-grader, still reeling from the trauma of rape.

"I probably would've been shipped off somewhere to have the baby," she says. "But for me – being 4'10", 100 pounds – it would've been a guaranteed C-section, no question. And the thought of that is just abhorrent."

Now, with three grown children out of the house and living with her husband high on a hill overlooking the mountains around Santa Fe, Elaine says she feels compelled to speak up – for girls like her who can't.

"What these children need above all is for it to be over – they need the trauma to stop," she said.

Elaine says if she could say anything to Dr. Bernard's 10-year-old patient, it would be a very simple message:

"This was not your fault. This was a bad, bad man who did this to you. And you're going to have a lot of people who love you, who are going to help you get through this. And you're going to be OK."
 
Copyright 2022 NPR. To see more, visit https://www.npr.org.

Transcript :


MARY LOUISE KELLY, HOST:

New abortion bans are taking effect across the country this week, some with virtually no exceptions. The nation has seen these kinds of laws before. And in a moment, NPR's Sarah McCammon is going to bring us one woman's story about living at a time when there was no right to an abortion, even for victims of rape. But first, I want to ask Sarah to round up the new developments this week. Hey there.

SARAH MCCAMMON, BYLINE: Hi, Mary Louise.

KELLY: All right. So walk us through where these new abortion bans have kicked in this week and what the impact is so far.

MCCAMMON: So yesterday, Texas, Tennessee and Idaho all saw trigger laws take effect. These, of course, are those laws written in anticipation of Roe v. Wade being overturned. Now, these are taking effect in states, Mary Louise, they already had abortion restrictions in place. But these new laws make providing most or all abortions a felony. And providers could face jail time. A North Dakota judge also this week blocked that state's trigger ban that was set to take effect today, but it's on hold, at least for now.

KELLY: OK.

MCCAMMON: Elisabeth Smith with the Center for Reproductive Rights says when you look at the map, abortion access increasingly looks like a patchwork system depending on geography.

ELISABETH SMITH: Without federal protection for abortion rights, access is completely determined by where someone lives and their ability to leave their state if there's no access in their state.

MCCAMMON: So now at least 11 states have total or near-total abortion bans, along with several others like Georgia that still have early restrictions starting around six weeks of pregnancy.

KELLY: Right. And again, you said 11 states now have total or near-total bans. Any exception for rape or incest?

MCCAMMON: Some of them do. In Texas and Tennessee, though, there are no exceptions for rape or incest, and those are just the latest states to implement laws along those lines. You may remember the case of a 10-year-old girl this summer who had become pregnant as a result of rape and had to travel to Indiana from her home state of Ohio, which has a near-total abortion ban, no exception for rape. In the aftermath of that case, I interviewed a woman named Elaine, who had come forward to tell her story about what happened to her many years ago. And just a warning - the story does contain references to sexual assault. Elaine says when she saw those news stories about the 10-year-old in Ohio this summer, it was hard for her to look away.

ELAINE: Well, I knew it was coming. I knew that it was only a matter of time before someone like me hit the news and that a doctor would go public on the effects of these laws. And I was sad and angry.

MCCAMMON: That doctor was Caitlin Bernard, an OB-GYN in Indiana. Her story about a young patient who was unable to get an abortion at home in Ohio after a ban there took effect prompted a backlash from conservative leaders. Without producing any evidence, Indiana's Republican attorney general questioned the doctor's credibility and threatened to investigate her. For Elaine, the story took her back to 1969, when she was just 11, a sixth-grader growing up in Amarillo, Texas, the youngest of five in a big Catholic family.

ELAINE: I was a tomboy. I liked sports. I rode my bike everywhere. I walked miles and miles and miles barefoot. I was kind of precocious. I was kind of a class clown, actually.

MCCAMMON: Now 65 and living in Santa Fe, N.M., Elaine has asked us to call her only by her middle name because she fears her family could face backlash from her telling the story from her childhood.

ELAINE: I shared a room with my 14-year-old sister. And we went to bed at about 10 p.m. And at about 1 in the morning, all of a sudden, I saw the door open to our bedroom.

MCCAMMON: A man snuck in and climbed into her bed. As her sister slept across the room, Elaine says the man raped her, threatening to kill her unless she stayed quiet. Eventually, her sister did wake up and chased the man out of the house. That's when Elaine says all hell broke loose as her parents and the rest of her siblings also woke up to her screaming.

ELAINE: My mom called the police and our family doctor, and he examined me. And I didn't know this until I got the police reports recently, but he reported to the police that I had, in fact, been raped. So that's what happened that night.

MCCAMMON: In a police report dated January 15, 1969, 2:58 a.m., Elaine and her family recounted those events to Amarillo police. The report, reviewed by NPR, describes the suspect as a white man between 20 and 30 years old. He was never caught, but the trauma from that night would stay with Elaine in her mind and her body long afterward.

ELAINE: One of my sisters told me many years later that after I got back from the hospital, I was taking a bath, of course. And I was singing in the bathtub. And knowing what I know now, I think that's a pretty good indication that I was dissociative, that I had checked out.

MCCAMMON: Elaine was in the early stages of puberty and didn't know what to look out for after the rape. But her mother was paying attention. Several weeks later, around the time of Elaine's 12th birthday in April, her mother said they needed to go back to the doctor.

ELAINE: And she took me to our family doctor, the same one that examined me in the hospital, and the same doctor who had delivered me 11 years before.

MCCAMMON: Elaine says she didn't understand then what was happening, but now, as a retired pharmacist, she does.

ELAINE: My mom just said, we've got to, you know, fix some problems down there. And I said, OK. Fine. And what I remember about that was the pain. And I didn't know what he was doing. But now, through adult eyes, looking - and with the medical background, I know that he was curettaging. My anesthesia was squeezing my mother's hand. It didn't take long, but it was painful.

MCCAMMON: It was dilation and curettage, a common abortion procedure known as D&C. Elaine says her mother explained what had happened a few years later when she was in her mid-teens. When she reflects on it now, she says she's grateful for how her mother, who died in 2010, handled an impossible situation. And she says she understands that some people have strong moral objections to abortion.

ELAINE: My mother was very Catholic, and this is what I would point out to people who have this kind of theoretical vision of how they would react in this kind of a situation. I'm here to tell you, in this kind of a situation, you would throw out your religion in half a second. There's no question. It's easy to say what other people should do when it's theoretical.

MCCAMMON: She couldn't fully face the trauma from her experience for many years, after she became a mother.

ELAINE: When I turned 40, and I had an 11-year-old daughter, a lot of my grief was really realizing what it must have been like for my mother to go through something like that. I looked at my own 11-year-old daughter. I can't blame my mother for anything. She did the best she could in a terrible situation, so she did the right thing.

MCCAMMON: Elaine spent about three years in therapy for post-traumatic stress disorder. And she says she's sharing her story now because she wants to make clear that these situations do happen, even if people would rather not think about them.

ELAINE: I think a big part of the reason why we're seeing these draconian laws is because it's been 50 years since Roe was passed and a few generations have grown up. And enough people in today's society don't remember what it was like pre-Roe.

MCCAMMON: In 1969, abortion was illegal in Texas, except to save a pregnant woman's life, as it is again now. While the rape itself was thoroughly documented by Amarillo police at the time, no such records of the abortion appear to exist. Elaine's doctor died decades ago. And abortions were often carried out in secret, says historian Leslie Reagan, author of the book "When Abortion Was A Crime." She says people who had resources or connections could sometimes find doctors who discreetly offer the procedure if the doctor felt it was warranted.

LESLIE REAGAN: Something like this where the patient knows the doctor or the doctor knows the patient and the family, they could be very sympathetic to the situation, which means they would do it. I mean, my guess would be he probably never wrote anything down about this because why would he?

MCCAMMON: NPR spoke to two family members who say they remember hearing about the rape for years, including one who recalls discussing the abortion more recently. Reagan says what's happening now looks very much like a repeat of the past.

REAGAN: This is the result. This is going to be one of the results. The other results are some people will go all the way through pregnancies - and they're children - and will be forced into birth.

MCCAMMON: Elaine says she sometimes thinks about what would have happened to her without her family doctor if she'd been forced to continue the pregnancy as a sixth-grader still reeling from the trauma of rape.

ELAINE: I probably would have been shipped off somewhere to have the baby. But for me, being 4'10", 100 pounds, it would have been a guaranteed C-section, no question. Just the thought of that is just abhorrent.

MCCAMMON: Now retired with three grown children, living with her husband in a house high on a hill overlooking the mountains around Santa Fe, Elaine says she feels compelled to speak up for girls like her who can't.

ELAINE: What these children need, above all, is for it to be over. They need the trauma to stop. If I were to meet Dr. Bernard's 10-year-old patient, I would take her face in my hands, and I would look in her eyes, and I would say, this was not your fault. This was a bad, bad man who did this to you. And you're going to have a lot of people who love you, who are going to help you get through this. And you're going to be OK - not your fault.

MCCAMMON: More than 50 years later, Elaine says she got through her unthinkable experience with support from her family and a doctor willing to risk breaking the law to help her.

KELLY: Reporting there from NPR's Sarah McCammon. Transcript provided by NPR, Copyright NPR.