Kant

Кант-бот, Илон Маск и будущее: как прошел первый день Кантовского конгресса

В Калининградской области в понедельник стартовал четырехдневный Международный кантовский конгресс «Мировое понятие философии», посвященный 300-летию со дня рождения Иммануила Канта. В нем принимают участие 77 иностранных участников из 23 стран. Первое пленарное заседание называлось «Критика искусственного разума: проблемы бытия и познания в контексте развития искусственного интеллекта». Что говорили российские политики и представители науки о будущем ИИ, слушал и записывал «Новый Калининград».

В дискуссии принимали участие российские ученые и чиновники — среди участников были замминистра науки и высшего образования РФ Константин Могилевский, ректор НИУ «ВШЭ» Никита Анисимов, президент Фонда наблюдений и исследований Индии Санджой Джоши, губернатор региона Антон Алиханов, ректор БФУ Александр Федоров и другие.

Модерировал диспут вице-премьер Правительства РФ Дмитрий Чернышенко, курирующий в кабинете министров вопросы развития ИИ. Он рассказал, что празднование 300-летия Канта проводится в нашем регионе не случайно: Кант — главный символ Калининграда, здесь он прожил всю свою жизнь, мыслил, творил, преподавал. «И гений Канта всегда служил и продолжает служить источником вдохновения для поисков ответов на сложные вопросы человечества. У нас этих сложных вопросов накопилось очень много», — отметил вице-премьер.

Чернышенко сообщил, что начать конгресс решили с темы искусственного интеллекта, поскольку современный мир уже невозможно представить без его применения. «Мы видим, что нейросети становятся драйверами развития многих отраслей. И масштабное внедрение, использование ИИ — новый цивилизационный этап развития человечества, который, с одной стороны, открывает новые перспективы, но содержит и обратные стороны», — сказал вице-премьер. Он обратил внимание, что нейросети сегодня уже могут оказывать серьезное влияние на общество, в мире идет «настоящая гонка между государствами», более 60 стран разработали или разрабатывают собственные национальные стратегии развития ИИ, поскольку он качественно меняет бизнес-модели, формирует новые формы занятости, ускоряет процессы.

«Согласно прогнозам, общий вклад ИИ-технологий в глобальную экономику может достичь 15 трлн долларов к 2030 году. И мы не можем игнорировать эту цифру», — заявил зампред Правительства РФ.

И при этом около 70% людей по всему миру испытывают озабоченность по поводу развития ИИ из-за его замещения трудовых ресурсов, кроме того, нарастает страх за безопасность — например, вызывают беспокойство пророчества фантастических фильмов, рассказывающих о том, что искусственный интеллект может захватить мир.

«Важным этическим регулятором технологического прогресса является наше российское историческое и культурное наследие — это наши скрепы и традиционные ценности, нравственные ориентиры, которые формируют мировоззрение наших граждан», — акцентировал внимание Чернышенко. По его мнению, «высокие нравственные идеалы — гуманизм, справедливость, уважение к человеку, культурные ценности нашей многонациональной и многоконфессиональной страны, конечно, должны лежать в основе отечественных разработок». Он также напомнил, что ключевым инструментом по развитию ИИ в России является национальная стратегия развития искусственного интеллекта до 2030 года.

Перед тем как начать обсуждение проблем бытия в контексте развития искусственного интеллекта, Дмитрий Чернышенко познакомил участников и зрителей с тремя моделями ИИ — Яндекс-GPT, GigaChat и Кант-ботом. Последняя нейросеть была создана специалистами из Балтийского центра нейротехнологий и искусственного интеллекта БФУ. «Кант-бот» в своих ответах использует философские представления кенигсбергского мыслителя и может составить ответы в кантианском духе на ряд философских вопросов.

«Сможет ли искусственный интеллект познать самого себя и найти способы совершенствовать себя, как это присуще человеку?» — спросил Чернышенко у каждого бота по очереди.

«Я считаю, что ИИ, как и любой другой вид интеллекта, может познать себя только в рамках своих программ и алгоритмов. Однако я не думаю, что он может достичь такого уровня самосознания и самосовершенствования как люди. Человек обладает способностью к самоопределению и свободой воли, которые не могут быть реализованы в искусственном интеллекте», — ответил, например, Кант-бот.

После этого Чернышенко передал слово участникам дискуссии. Любопытную позицию высказал губернатор Калининградской области Антон Алиханов. По его мнению, «Кант для нас — это наш русский трофей». «Как известно, любой рачительный хозяин должен разобраться, что же досталось ему по наследству. Конечно, русская мысль часто оппонировала Канту, боролась с ним. Но стоит задаться вопросом, почему Кант вызывал у нас такую реакцию, — добавил Алиханов. — Есть еще и другой вопрос, которым тоже можно задаться: а что, если бы Семилетняя война закончилась иначе и Восточная Пруссия стала бы нашей? Уже тогда мог бы состояться русский философ Кант, как он повлиял на нашу мысль, на нашу культуру, и как она повлияла бы, в свою очередь, на него».

Антон Алиханов добавил, что «сейчас мы находимся в центре мощнейшей когнитивной войны, где отчасти наш противник пытается прикрыться кантовским наследием». «Противопоставить ему, на наш взгляд, можно было бы нашу русскую интерпретацию Канта, именно поэтому нам нужна масштабная ревизия, такой перепросмотр всего кантовского наследия, исходя из нынешних задач, которые стоят перед нашей историей, перед нашим мышлением», — сказал Алиханов.

Переходя к дискуссии о судьбе искусственного интеллекта, глава региона отметил, что философы хороши не столько своими ответами, сколько вопросами. «Четыре кантовских вопроса „Что я могу знать?“, „Что я должен делать?“, „На что я смею надеяться?“ и „Что что такое человек“ — это те вопросы, на которые нам стоит найти свои собственные ответы. И если переходить к искусственному интеллекту и к страхам, связанным с ИИ и с его развитием, похожий набор вопросов возникает в отношении этой технологии. Помимо вопросов чисто технических мы могли бы в духе Канта спросить: что искусственный интеллект может знать, что он должен делать, способен ли он надеяться?» — сказал губернатор.

По мнению Алиханова, вполне реально, что ИИ может достичь уровня человеческого мышления: «И я, с одной стороны, боюсь, с другой стороны, надеюсь это застать на своем веку». Губернатор добавил, что эти вопросы из кабинетных переходят в прикладную плоскость, когда речь начинает идти о замещении человека искусственным интеллектом, создании гибридных систем сращивания человека и искусственного интеллекта.

«Можно в таком классическом кантовском духе противопоставить животную тварь и моральное существо. Но не получится ли в итоге, что в этом новом наступающем мире знаменитая кантовская фраза из его „Критики практического разума“ будет звучать несколько иначе. Примерно так: „Две вещи наполняют душу всегда новым и всё более сильным удивлением и благоговением — это сеть телекоммуникационных спутников надо мной и искусственный интеллект во мне“», — сказал губернатор.

Он рассказал, что «освежал избранные мысли Канта, которые выбрал Лев Николаевич Толстой», и одна из них касается того, что «наш разум ограничен, мы узнаем все больше нового, информации в мире становится всё больше и больше, но человеческий мозг не способен вместить это всё в себя, и придётся многое забыть, чтобы вместить действительно важное».

«Так вот, совмещение, гибридизация человека и искусственного интеллекта позволит эти ограничения снять. И, возможно, страхи относительно замещения человека искусственным интеллектом стоит снимать тем, что человек станет лучше благодаря искусственному интеллекту, сращиваясь и сливаясь с ним. Но это тоже несет новые этические, философские, религиозные и разные другие вопросы, — сказал губернатор. — На этом я, наверное, закончу, потому что не все мои философствования заканчиваются успешно, поэтому пока меня не унесло куда-то далеко».

Модератор дискуссии Дмитрий Чернышенко передал слово ректору БФУ им. И. Канта Александру Федорову, обратив внимание, что тот — «счастливый ректор»: «Вы тут находитесь как раз в период процветания. Но вы не только ректор, но еще и ученый, автор более ста трудов в области философии. И я с интересом слушал ваши рассуждения как раз на тему блестящего произведения философии немецкого идеализма „Критика чистого разума“».

Анонсируя выступление Федорова, вице-премьер упомянул Илона Маска — по словам Чернышенко, в апреле этого года Маск высказал опасение, что к концу 2025 года появится искусственный интеллект, который станет умнее любого человека: «И также Илон Маск призвал всех к международному сотрудничеству и регулированию этой области. Где „давайте все вместе, дружно, открыто“. А потом как-то это „дружно и открыто“ превратилось в чисто коммерчески закрытые модели. Илон Маск оказался не в числе тех, кто завладел этой моделью». При этом, добавил Чернышенко, в России сейчас стремятся регулировать разумное использование технологий искусственного интеллекта, чтобы развивать их комплексно и безопасно. «Но вот вопрос у меня в этом, что ответил бы, на ваш взгляд, Иммануил Кант?» — обратился Чернышенко к ректору БФУ.

«Сегодня просто поразительный день для философии. Я думаю, мало есть стран мира, где можно увидеть, как заместитель председателя правительства и губернатор философствуют. Вот это очень важная вещь, потому что философия — это не эксклюзивное занятие немногих. Это вещь, которой занимается каждый, и занимается этим регулярно по тому или иному поводу», — сказал Федоров.

По словам ректора, вопрос вызывает ситуация, когда у генеративного искусственного интеллекта появится свой интерес. «Тогда мы начинаем наделять его теми же характеристиками, которые есть у нас. Вполне возможно, что весь арсенал когнитивно-антропологической терминологии, которую мы привыкли обращать к себе, не может быть обращён к искусственному интеллекту, — отметил Александр Федоров. — Мы просто ещё не знаем, как с ним на самом деле разговаривать. Я боюсь, что Маск имел приблизительно следующее в виду: что однажды утром, проснувшись, мы увидим у себя на экране телефона в каком-то из чатов вопрос, который не мы адресуем искусственному интеллекту, а который он адресует к нам. И вот это вот будет момент достижения такой сингулярности, после которой наступит определённый предел». Такого момента, как считает Александр Федоров, бояться не нужно: «Потому что мы сами к этому стремились, очень настойчиво пытались этого достичь».

В заключение дискуссии вице-премьер предложил каждому из участников ответить коротко на один вопрос: «Какие главные человеческие ценности необходимо заложить в искусственный интеллект?».

Замминистра науки и высшего образования Константин Могилевский предположил, что это идея служения общему благу. Губернатор Антон Алиханов ответил: «Уважение и любовь к иному, то есть к другому, не к себе». Ректор БФУ им. И. Канта высказал мнение, что это может быть такая специфическая ценность которая называется «будущее». Ректор НИУ «ВШЭ» Никита Анисимов предположил, что это может быть нравственный закон. «Сочувствие и эмпатия», — сказал Санджой Джоши.

После этого вице-премьер задал тот же самый вопрос нейросетям. «Для меня, как философа, важно, чтобы в искусственный интеллект были заложены ценности, которые соответствуют моральным принципам и уважению к человеческой жизни. Кроме того, я считаю, что разработчики должны учитывать этические и социальные последствия», — ответил Кант-бот.

«В ИИ-разработках важно заложить ценности разума, свободы и морали, чтобы они служили человечеству, а не угрожали ему», — добавил Яндекс-GPT. У GigaChat же оказался свой взгляд на ситуацию: «Главными ценностями, которые следует закладывать в отечественные разработки, являются свобода, равенство и справедливость. Искусственный интеллект должен быть создан таким образом, чтобы он уважал право и свободы каждого, вне зависимости от его расы, пола, вероисповедания или социального статуса», — ответил искусственный интеллект от Сбера.

«Важно то, что прозвучало — в цифровую эпоху мы будем сохранять, оберегать традиционную человеческую систему ценностей, и справиться с угрозами нам помогут культурный ценностный иммунитет, критическое мышление и верность нашим духовным основам», — заключил в итоге вице-премьер Правительства РФ. То, что в этот перечень попали права и свободы (пусть и в исполнении искусственного интеллекта), дает определенные надежды.

Kant

Во всем оказался виноват философ Кант, живший в XVIII веке.

«Кант, родившийся тут, имеет почти прямое отношение к глобальному хаосу, глобальному переустройству, с которым мы сейчас сталкиваемся. Больше того, он имеет прямое отношение к военному конфликту на Украине», – рассказал Алиханов.

Глава региона добавил, что Кант положил начало немецкой классической философии, прокачал немецкую волю, одновременно отрезав ее от высших ценностей. В результате появилась такая социально-культурная ситуация. Алиханов считает, что не только Первая мировая война началась в работах Канта, но и нынешней конфликт на Украине. Запад с давних времен нарушал все договоренности, которые были достигнуты. Когда постоянно живешь и работаешь в Калининградской области, невозможно не задумываться о мировой политике и о международных отношениях, уточнил губернатор.

Abortion, Rights, and Cabin Cases

William Simkulet

Many people believe the morality of abortion stands or falls on the moral status of the fetus, with abortion opponents arguing fetuses are persons with a right to life. Judith Jarvis Thomson bypasses this debate, arguing that even if we assume fetuses have a right to life, this is not a right to use other people’s bodies. Recently Perry Hendricks attempts to bypass the discussion of rights, assuming that if he can show that some people have a right to use other’s bodies, then we ought to restrict abortion (and perhaps compel organ donation, charity, etc.). Hendricks attempts to illustrate this by way of a Feinberg-style cabin case (о чём речь — не могу понять, если кто из оттудова – черкните пару строк). I argue Hendricks’ restrictive argument fails.

Friedrich Joseph Haass

Семененко-Басин И.В. 

Доктор Гааз и христианская книга.

 - Москва: Издательский Дом ЯСК, 2022. - 192 с. Тираж 500 экз.

Аннотация: 

Монография посвящена книгоиздательским инициативам московского медика-филантропа Фридриха Йозефа (Федора Петровича) Гааза (1780–1853). Книгоиздание доктора Гааза было направлено на реализацию основной задачи тюремной благотворительности — воспитание и социализацию арестантов; медик-филантроп обучал заключенных грамоте, передавал им христианскую веру.

Доктор исторических наук И. В. Семененко-Басин в этой книге вводит в научный оборот и анализирует документы из пятнадцати архивных фондов, хранящихся в восьми различных российских архивохранилищах. Кроме выяснения всех обстоятельств книгоиздательских проектов доктора Гааза, в монографии характеризуются личность Гааза, его общественная деятельность, уточняются отдельные факты его биографии. В приложении публикуется латиноязычное письмо Гааза церковному цензору, протоиерею Феодору Голубинскому (1839).

method — new look at Z

Человек, который придумал деукраинизировать Украину

История Тимофея Сергейцева — методолога, политтехнолога и идеолога войны

После вторжения в Украину главной задачей Кремля и обслуживающих его политтехнологов стало обоснование необходимости и целей этой войны. Самым ярким документом в этом отношении стала вышедшая на сайте РИА «Новости» колонка «Что Россия должна сделать с Украиной», в которой автор открытым текстом предлагал применять массовые репрессии для перевоспитания украинцев, неверно понявших суть «спецоперации». Написал эту колонку Тимофей Сергейцев — 58-летний философ, публицист, продюсер и политтехнолог, в прошлом работавший с президентом Украины Леонидом Кучмой и российским миллиардером Михаилом Прохоровым. Историк Илья Венявкин подробно исследовал жизнь и творчество Тимофея Сергейцева — и обнаружил, что через них можно рассказать идеологическую историю современной российской власти.

26 апреля 2012 года в Киеве прошел закрытый показ фильма «Матч». Сценарий выстроен вокруг сыгранного в 1942-м в оккупированном немцами Киеве «матча смерти» между сборной немецких военных и командой местного хлебозавода «Старт» — ее вратаря играет Сергей Безруков. В кульминационной сцене фильма бургомистр Киева, подлец и националист Баразий разговаривает со своей женой, несчастной учительницей Анной Шевцовой (ее сыграла Елизавета Боярская), которая вышла за него замуж, чтобы спасти жизнь возлюбленному, герою Безрукова. Баразий рисует супруге картину соблазнительного будущего.

— Война скоро кончится, Украина превратится в лучшую провинцию Рейха, — говорит он. — А ты знаешь, что в Париже сейчас люди ходят по выставкам, ресторанам, по модным салонам? И это еще продолжается война. Мы с тобой туда поедем, очень скоро поедем, после победы, в свадебное путешествие.

— Про Париж знаю, — отвечает советская учительница. — А еще знаю, что у нас людей расстреливают, расстреливают сотнями ни за что, знаю, что в Германию угоняют, как скотину, знаю...

— Да, это война. Это суровое испытание для нашей державы.

— А что вы называете нашей державой? — спрашивает героиня Боярской.

В финале фильма все герои сделают правильный выбор. Учительница останется верной вратарю «Старта» и спасет от смерти еврейскую девочку, герой Безрукова сыграет матч до конца вопреки угрозе расстрела — и даже бургомистр признает свою неправоту.

После закрытого киевского показа «Матча» состоялась пресс-конференция — на ней на вопросы журналистов отвечал, в частности, продюсер фильма Тимофей Сергейцев.

— Ваш фильм, какой он? — спросили его. Антиукраинский, антисоветский?

— Антигитлеровский. Если уж вы ищете какое-нибудь анти, — ответил Сергейцев. — Но только наша картина не сводится к анти-содержанию. Она про жизнь.

Десять лет спустя на сайте государственного агентства РИА «Новости» появилась статья Сергейцева «Что Россия должна сделать с Украиной». В этом тексте он изложил программу «денацификации» и «деукраинизации» Украины после ее поражения в войне с Россией. По всей видимости, задачей статьи было наполнить реальным содержанием расплывчатые описания целей «военной спецоперации», которые обозначил Владимир Путин в речи 24 февраля 2022 года.
Вот как Сергейцев представляет себе процесс деукраинизации: «Нацисты, взявшие в руки оружие, должны быть по максимуму уничтожены на поле боя. <..> Военные преступники и активные нацисты должны быть примерно и показательно наказаны. Должна быть проведена тотальная люстрация. <...> Однако, помимо верхушки, виновна и значительная часть народной массы, которая является пассивными нацистами, пособниками нацизма. Они поддерживали нацистскую власть и потакали ей. Справедливое наказание этой части населения возможно только как несение неизбежных тягот справедливой войны против нацистской системы, ведущейся по возможности бережно и осмотрительно в отношении гражданских лиц. Дальнейшая денацификация этой массы населения состоит в перевоспитании, которое достигается идеологическими репрессиями (подавлением) нацистских установок и жесткой цензурой: не только в политической сфере, но обязательно также в сфере культуры и образования».

Радикальность Сергейцева не осталась незамеченной — текст собрал больше полутора миллионов просмотров, в «Википедии» появились посвященные ему статьи на восьми языках, депутат Бундестага Томас Хайльман подал заявление в прокуратуру Берлина и обвинил Сергейцева в подстрекательстве к геноциду, а президент Украины Владимир Зеленский назвал текст одним из «доказательств для будущего трибунала против русских военных преступников». 3 июня 2022 года Евросоюз внес Сергейцева в санкционный список.

За последние четыре десятка лет 58-летний Тимофей Сергейцев успел сменить множество профессиональных ролей — побывать полуподпольным философом и методологом, политтехнологом в России и Украине, шефом и сотрудником журналиста Дмитрия Киселева. История изменения его взглядов во многом объясняет, почему люди в российской власти в 2022 году не сомневаются в необходимости «денацифицировать» Украину.

Методолог

Осенью 1981 года Тимофей Сергейцев — 18-летний уроженец Челябинска и внук уральского писателя-фольклориста Сергея Черепанова, отсидевшего 18 лет в сталинских лагерях, — учился на втором курсе факультета общей и прикладной физики МФТИ, одного из самых престижных советских технических вузов. Там и произошла встреча, радикально изменившая жизнь Сергейцева. Он попал на лекцию Георгия Щедровицкого — советского философа, основателя Московского методологического кружка и харизматичного оратора. Подход Щедровицкого сильно отличался от того, с чем привык иметь дело Сергейцев: Щедровицкий предлагал слушателям думать не о задачах и их правильных решениях, а о проблемах — ситуациях, где правильных решений быть не может.

С середины 1970-х годов Щедровицкий разрабатывал новую интеллектуальную практику организационно-деятельностных игр (ОДИ). По своему формату они напоминали бизнес-тренинг или деловую игру. Участники в течение нескольких дней отыгрывали разные роли и коллективно решали сложную организационную задачу: например, разрабатывали программу городского развития, придумывали способ вывести из эксплуатации энергоблок Белоярской АЭС, исследовали ассортимент товаров народного потребления для Уральского региона и так далее. Все ОДИ проводились вполне официально. «Игры заказывались, например, руководством области или министерства или заводом. Решение, разумеется, утверждалось также на парткомах. Бухгалтерия выделяла немалые средства. Нужно было оплатить приезд команды игротехников — это иногда человек 15-20. Всех разместить (часто в хороших гостиницах). Всем выплатить гонорары — причем немалые. Помнится, я привозил с одной игры до 1000 рублей — тех, еще полновесных», — вспоминал один из участников ОДИ Валерий Лебедев.

Впрочем, амбиции организаторов игр простирались куда дальше решения проблем советской промышленности. Щедровицкий видел в ОДИ очередной этап своей интеллектуальной программы, которую он начал разрабатывать еще в 1950-х годах в Московском логическом кружке. В этом кружке собрались недовольные выхолощенностью советской науки философы-марксисты — помимо Щедровицкого в него входили Александр Зиновьев, Мераб Мамардашвили, Борис Грушин. Вслед за своим учителем, Марксом, они утверждали, что реальность, в которой живет человек, — это прежде всего не материальная реальность, а реальность его деятельности и мышления — и значит, самой важной наукой должна быть не физика (наука о материи), а наука о мышлении. Соответственно, философ, сумевший понять законы мышления, может изменить мир и реализовать знаменитую марксовскую максиму: «Философы лишь различным образом объясняли мир, но дело заключается в том, чтобы изменить его».

Представления о том, как именно менять мир, у философов Московского логического кружка развивались по-разному. Щедровицкий пришел к тому, что мышление неотделимо от практической деятельности и может происходить только в коллективе, а значит, наиболее близким приближением к ней должна стать не кабинетная работа, а игра, проводимая философом, который помогает участникам рефлексировать собственное мышление. Александр Зиновьев изобрел авторский жанр социологического романа, в котором развивал свои идеи с помощью сюжета и персонажей. Мировую известность ему принесла написанная в середине 1970-х книга «Зияющие высоты» — в ней действие происходит в вымышленном городе Ибанске, где местные стоят в очередях за несуществующим товаром «ширли-мырли» и пытаются построить новый общественный строй псизм (полный социзм).

К середине 1980-х пути бывших товарищей разошлись окончательно. Зиновьева после публикации «Зияющих высот» за границей уволили с работы, исключили из партии и выслали из страны — теперь он писал романы и трактаты об устройстве советского общества и психике советского человека из эмиграции (в частности, популяризировал термин «гомо советикус»). Щедровицкий остался на родине, а вокруг него сформировалось сообщество учеников. Их называли методологами — потому что сам Щедровицкий назвал свою науку о мышлении методологией, а неформальное объединение стало известным как Московский методологический кружок (ММК).

В ММК Щедровицкий был непререкаемым авторитетом. Методологи неформально называли его ГП («Гэпэ») и считали недостижимым идеалом интеллектуальной строгости и напряжения. На студента-физика Тимофея Сергейцева Щедровицкий произвел огромное впечатление. «ГП делал доклады, длящиеся 10-20 часов. У него могла пойти носом кровь. Но он не останавливался — просто подставлял стакан, который постепенно наполнялся до краев, — вспоминал он. — ГП же говорил, что такие усилия трудны только в первые два-три года. А остальные пятьдесят лет — привыкаешь».

В 1986 году Сергейцев закончил МФТИ с красным дипломом, но решил не продолжать научную карьеру, а присоединиться к методологам. Это был достаточно типичный путь для членов ММК — Щедровицкий привлекал людей с математическим, физическим и техническим бэкграундом, которым было интересно разбираться со сложными системами. В январе 1984 года Сергейцев принял участие в своей первой ОДИ, а через год уже выступал на игре со своим докладом. «Стоя на сцене перед битком набитым залом, я страшно мучился: что же я имел в виду, заявляя доклад на тему: “Рефлексивная зашнуровка (!) нескольких деятельностей”? — писал Сергейцев много лет спустя (под “зашнуровкой” методологи понимали осознание непрерывной связи материального пространства и ментальной картины в голове наблюдателя). — На этой же сцене ГП спокойно читал газету. После нескольких минут пытки он поднял на меня глаза и спросил, словно мы были одни: “Тимофей, вот историк и философ Тойнби пишет: “Всякий народ, не стремящийся каждый день изо всех сил в будущее, обречен кануть в могиле прошлого”. А Вы стремитесь в будущее”? “Да”, — твердо ответил я. “В таком случае, можете продолжать”…».Георгий Щедровицкий и Владимир Мацкевич на одной из ОДИ в Институте атомной энергетики в Обнинске, июнь 1988 года. С августа 2021 года Мацкевич, гражданин Беларуси, находится в СИЗО в Беларуси; власти подозревают его в организации протестов.

В каждой игре команда методологов проектировала для участников кризис. Он должен был показать, что их представления и старые методы мышления никуда не годились — нужно учиться им заново. Cамое же важное было в том, что игры требовали от участников «самоопределения» — ответа на вопрос, зачем они живут и как они вписаны в глобальный исторический процесс (здесь сказывалось философское наследие Гегеля и Маркса).

Способность методологов проектировать изменения людей и коллективов оказалась особенно востребованной во время Перестройки, когда самые разные государственные инстанции озаботились тем, как превратить горбачевские лозунги демократизации в реальные практики. Показательная история случилась в латвийской Елгаве. В январе 1987 года, пока Горбачев на Пленуме ЦК КПСС говорил о необходимости обновлять кадры и расширять самоуправление, на заводе микроавтобусов РАФ проходил первый в СССР конкурс на замещение должности директора. Участие в нем могли принять желающие со всего Союза, а его ход освещала газета «Комсомольская правда». На конкурс пришло четыре с половиной тысячи заявок, из которых комиссия отобрала 20 кандидатов.

Впрочем, вскоре выяснилось, что организаторы не вполне понимают, как именно проводить выборы и мотивировать участвовать в них рабочих. Журналисты хотели яркого сюжета о молодом лидере, который поведет за собой коллектив и быстро изменит завод к лучшему. Представители ЦК Компартии Латвии надеялись, что кандидата в любом случае будут согласовывать они. Представители Минавтопрома, рассчитывали, что ничего толком не изменится. В итоге проводить конкурс позвали команду методологов, в которую входил и 23-летний Сергейцев.

Методологи попали на проект в качестве технических специалистов, но быстро обнаружили, что задача намного сложнее, чем представлялось их заказчикам. Сергейцев и его коллеги увидели, что «боль­шинство людей не имеют сегодня необходимой культуры демо­кратического обсуждения, необходимой системы отношений внутри трудового коллектива, а главное — необходимой и до­статочной для организации выборов системы гуманитарного и социального знания». Тогда они решили взять ситуацию в свои руки. В вышедшей по итогам конкурса книгесами методологи описывали свои действия так: «методологическая группа по сути дела произвела ряд “подмен” в интерпретации заказа и задания на работу, обусловленных более широким видением и теми ценностями, которые несет методологическая позиция».

В результате этих «подмен» выборы нового директора завода превратились в ОДИ. На второй день игры кандидаты в директоры оказались в кризисе. Методологи поставили их перед выбором: они должны были или «самоопределиться» по отношению к Перестройке и осознать себя «прогрессорами» или действовать по указке представителей партии и министерства и профанировать идею конкурса. Через несколько дней «самоопределившиеся» кандидаты начали предвыборную кампанию на РАФе — они стали встречаться с рабочими и представлять им свои программы. К тому моменту, когда представители ЦК попытались взять ситуацию в свои руки, уже было поздно. Рабочие вовлеклись в предвыборную борьбу, а журналисты встали на сторону методологов. В результате на выборах победил работавший до этого директором Омского завода коробок передач Виктор Боссерт — он лучше всего усвоил идеи консультантов и за несколько дней добился популярности на заводе. Успехи методологов не вызывали сомнений, и их опыт было решено тиражировать дальше. При заводе создали Лабораторию методологии управления, а возглавил ее Сергейцев.

Выборы директора РАФа. Из книги Петра Щедровицкого и его соавтора Сергея Попова

«Движок», заложенный в играх, с неизбежностью приводил к тому, что их участники проблематизировали не только производственные процессы, но и само политическое устройство советского общества. В начале 1989 года команда методологов отправилась в Иркутск, чтобы провести ОДИ с депутатами и кандидатами в областной совет. На установочной лекции методологи попытались расширить участникам сознание и разрушить их представления об истории, чтобы показать, что и будущее может быть предметом их свободного творчества. Валерий Лебедев рассказал будущим депутатам о том, что Ивану Калиту и Дмитрия Донского сложно назвать патриотами (Калита получил ярлык на княжение за подавление антиордынского восстания, а Дмитрий Донской сотрудничал с Тохтамышем), шокировал участников пересказом «русофобских» идей Карла Маркса, и в итоге подвел слушателей к идее, что Советский Союз не является чем-то незыблемым и может быть демонтирован. Присутствовавшая в зале партийная функционерка возмутилась: «Мы думали, что Лебедев — достойный человек, — заявила она. — [Теперь] мы видим, кто он на самом деле. Только огромное терпение и дружелюбие иркутян позволят ему выйти живым из зала». Скандал с трудом удалось замять.

К началу 1990-х ОДИ удалось стать по-настоящему массовым явлением — по словам Петра Щедровицкого, сына философа, через них прошло порядка 50 тысяч человек. В тот момент методологи, по всей видимости, были увлечены идеей настоящей демократизации советского общества: «Мы живем в подлинно историческую эпоху, сопоставимую, на наш взгляд, с периодом Октябрьской революции и первых пятилеток, и уже одно это требует подходить к тому, что про­исходит вокруг нас и к тому, что мы делаем, с историческими мерками», — писали они в книге, посвященной Елгавскому эксперименту. Однако по мере того, как в начале 1990-х годов процесс демократизации из управляемого стал стихийным, методологи обнаружили, что напали на золотую жилу. В стране, охваченной выборами в самые разные органы власти, они оказались именно теми людьми, которые были готовы управлять избирательными кампаниями и доводить их до результата.

Политтехнолог

Отработав несколько лет в Елгаве, Сергейцев начал собственную практику, которая опиралась на связи и знакомства, завязавшиеся внутри методологического движения, и инструменты, разработанные Щедровицким (сам основоположник методологии умер в 1994 году). Как следует из автобиографии Сергейцева, в 1990-е он сменил несколько сфер деятельности: как эксперт Госкомимущества сопровождал приватизацию якутской компании, добывающей алмазы, и предприятий Аэрофлота, запускал отделение конфликтологии на философском факультете Санкт-Петербургского университета, решал корпоративные конфликты.

Однако главным занятием Сергейцева в это время стало проведение избирательных кампаний. В 1995 году Сергейцев руководил губернаторской кампанией Валерия Гальченко в Подмосковье (кандидат проиграл во втором туре), затем помогал избраться мэром Новороссийска Валерию Прохоренко, вел кампании в Уссурийске и Находке. Его звездный час наступил в конце десятилетия, когда Сергейцев поехал в Украину вместе с командой технологов — в нее также входили прошедшие методологическую школу Дмитрий Куликов и Искандер Валитов.

Действующий президент Украины Леонид Кучма начинал избирательную кампанию 1999 года почти в катастрофическом положении. На прошедших за год до того парламентских выборах убедительно победили коммунисты, а партия премьера Валерия Пустовойтенко набрала всего 5% голосов. Чтобы спасти положение, было создано сразу несколько избирательных штабов. Команда Сергейцева входила в штаб, который курировал депутат, миллиардер и зять Кучмы Виктор Пинчук. Собственно, с самим Пинчуком Сергейцев познакомился годом раньше, когда занимался его избирательной кампанией в Раду.

Самым заметным результатом работы команды Сергейцева стал проект «Уличное телевидение». Он использовал вполне передовые для того времени технологии, чтобы организовать в режиме реального времени телемосты, соединяющие людей в студии и на площадях украинских городов с Леонидом Кучмой. Задачей было приблизить президента к народу и показать его как открытого и демократичного политика. Для «Уличного телевидения» Сергейцев использовал практический опыт ОДИ: главную роль в общении Кучмы с людьми играли ведущие, разогревавшие аудиторию на площади и модерировавшие вопросы. Все они прошли через специальный отбор и тренинги Сергейцева.

Трансляции и студия «Уличного телевидения».

«Несколько тысяч молодых людей были набраны, обучены, познакомлены друг с другом, — вспоминает в разговоре с “Холодом” один из участников проекта. — Сергейцев являлся толпе на нескольких гигантских тренингах (в Артеке в 1999 и 2000 годах), семинарах, видеоконференциях в роли, так сказать, верховного божества. Предводителя наемников с соответствующей этикой. Набранных в эту машинку людей учили не микрофон держать, а думать соответствующим образом, то есть встраиваться в политпроекты и помогать эффективно зарабатывать деньги». Чтобы описать обстановку на тренингах, собеседник «Холода» приводит несколько высказываний Сергейцева, которые быстро превратились в мемы: «Я Сергейцев. Кого мне надо уволить?» «Да, я самый умный и у меня справка есть». «Последний чемодан с деньгами подошел к концу». «Нельзя быть тараканами в будильнике. Если сидеть внутри, то никогда не поймешь, зачем и к чему весь этот сложный механизм, а вылезешь, хоба, сразу поймешь — это ж будильник!»

У «Уличного телевидения», как и у конкурса на должность директора РАФ, была своя идеология: оно должен был научить украинцев демократии. Лучше всего это сформулировала Ольга Лобач, исполнительный директор проекта, тоже прошедшаяобучение у Щедровицкого. Она говорила, что в силу исторических причин на Украине нет сильного общества, а демократия в стране за девять лет сформироваться не успела. «В этом смысле, — подытоживала Лобач, — я считаю, уличное ТВ — это инструмент демократического формирования общества». Сам Сергейцев в тот момент, видимо, придерживался тех же установок. «То, что Сергейцев говорил нам в 1999-2000 годах, полностью противоречило тому, что он пишет сейчас, — вспоминает медиаменеджер Дмитрий Белянский, попавший тогда в обойму ведущих “Уличного телевидения”. — Он, напротив, рассказывал нам тогда, как построить сильное и независимое украинское государство. Давал прекрасные и внятные инструкции».

В итоге исход выборов президента Украины решался во втором туре. Леонид Кучма победил своего основного конкурента коммуниста Петра Симоненко и остался доволен вкладом в победу штаба Пинчука и конкретно «Уличного телевидения». Виктор Пинчук развил свой медиауспех и в сентябре 2000 года купил канал ICTV. Его реорганизацией занялся Сергейцев, многие сотрудники «Уличного телевидения» вошли в редакцию телеканала, а главным редактором службы информации стал российский журналист Дмитрий Киселев — будущий ведущий программы «Вести недели».

Причина революции

«Пришлось дважды проводить президентскую кампанию, в первый раз ее убедительно выиграв, а во второй раз став содержательной причиной [так называемой] “оранжевой революции”, — рассказывал впоследствии Сергейцев о своей работе в Украине. — Методология действительно заставила соприкоснуться с историей, поняв ее как обстоятельства собственной деятельности».

Через четыре года после сотрудничества с Пинчуком команду Сергейцева снова позвали в Украину консультировать кандидата от действующей власти — тогдашнего премьер-министра Виктора Януковича. Те выборы стали самыми напряженными в истории страны. В ходе кампании соперника Януковича Виктора Ющенко отравили, а в первом туре разрыв между конкурентами составил меньше 1% . Потом был второй тур — победу Януковича признали Владимир Путин и Александр Лукашенко, но не сотни тысяч украинцев, которые вышли на киевский Майдан Незалежности и добились назначения перевыборов. В третьем туре победил Ющенко. Так случилась «Оранжевая революция», которой Кремль пугал граждан России следующие десять лет.

Точный характер задач, стоявших перед Сергейцевым, достоверно неизвестен, однако многие украинские журналисты именно с работой его команды связывают появление скандального предвыборного плаката «Україно, роззуй очi!» («Украина, открой глаза»). На нем страна была разделена на три части, причем на западе Украины жили люди первого сорта, а на востоке — третьего. Это был типичный черный пиар: авторы плаката утверждали, что именно так смотрят на мир сторонники Виктора Ющенко.

В рамках той же предвыборной кампании политтехнологи вбросили в публичное поле идею о разделенности Украины на Запад и Восток, а также о том, что оппозиция работает в интересах (и за деньги) НАТО и США. Эта операция оказалась эффективной — выборы действительно впервые поделили страну строго пополам: Запад голосовал за Ющенко, Восток за Януковича.

Сергейцев в тот момент излагал в своих текстах именно такие идеи. «Единственной актуальной целью США в отношении Украины является только дестабилизация, — писал политтехнолог, — причем не только и не столько самой Украины, сколько России. Дело не в хороших и плохих империях, просто у империй не может быть другой стратегии». Именно тогда Сергейцев начал публично высказывать свои оценки актуальных политических событий (например, в колонках на сайте «Полит.ру»), что обычно было несвойственно политтехнологам, которые занимаются созданием этих событий.

Впрочем, это не помешало ему провести еще несколько выборных кампаний. Следующим заметным украинским заказчиком Сергейцева стал лидер «Фронта перемен» Арсений Яценюк. В президентскую гонку в 2009 году он входил третьим кандидатом — позади Януковича и Тимошенко, но с некоторыми шансами на успех (за девять месяцев до выборов опросы давали ему 13%). Команда Сергейцева предложила Яценюку изменить образ — из либерала-прогрессиста стать решительным и военизированным мачо. Однако ближе к осени рейтинг Яценюка сдулся. В народ ушла шутка про «рекламу цвета каки». На выборах Яценюк набрал 7% и финишировал четвертым.

С тех пор Сергейцев в Украине не работал, зато поучаствовал в одной из самых ярких системных российских кампаний последнего десятилетия. В 2011 году миллиардер Михаил Прохоров пошел в политику — стал лидером либеральной партии «Правое дело» и позвал Сергейцева ее развивать. Объясняя, почему политтехнолога пригласили в команду, советник Прохорова дословно повторилаформулировку про то, что Сергейцев был «причиной “оранжевой революции”». Российские коллеги Сергейцева безрезультатно пытались предупредить Прохорова о возможных проблемах: в интервью «Коммерсанту» политтехнолог Евгений Минченко отметил хорошую профессиональную репутацию команды Сергейцева, но указал, что они отказываются «в чем-то идти навстречу потребностям электората, так как уверены: избирателю все можно навязать».

В случае работы с Прохоровым опасения Минченко подтвердились. Команда Сергейцева предложила бизнесмену концепцию, похожую на ту, что была у Яценюка: Прохоров появился на билбордах с брутальным слоганом «Сила в правде» Данилы Багрова из «Брата-2» и в имперских черно-желто-белых цветах (11 лет спустя этот же слоган использует Минобороны РФ для поддержки российских военных в Украине). В штабе Прохорова были люди, представлявшие себе программу и ценности либеральной партии несколько иначе, — например, экономист Владислав Иноземцев и правозащитница Ирина Ясина. Слушать их Сергейцев, однако, не собирался. «Я сидела на одном таком собрании [в штабе] и офигевала, — вспоминала Ясина. — Люди, которым абсолютно чужда правая идея, готовят программу правой партии и всех “забивают”, никого не хотят слушать».Агитационный плакат Михаила Прохорова на улице Косыгина в Москве. 1 августа 2011 года. 

В августе 2011 года «Правое дело» опубликовало манифест «Власть — это мы сами», одним из соавторов которого был Сергейцев. Либеральных идей в этом тексте было немного, зато в нем были сожаления по поводу распада СССР, а также утверждалась необходимость сильной армии и новой индустриализации. «Мы – партия действия, ежедневных поступков, основанных на долге, совести и чести. Мы знаем, что мы правы. Россия всегда права!» — сообщали авторы. В самих парламентских выборах Прохорову и его команде поучаствовать не пришлось: после того, как бизнесмен не прислушался к рекомендациям администрации президента, его убрали из руководства партии, а лидером «Правого дела» стал адвокат и бывший сотрудник ФСБ Андрей Дунаев. На выборах в декабре 2011 года партия набрала 0.6%.

Сергейцев вряд ли сильно огорчился из-за неудачи «Правого дела». К тому времени профессия уже сделала его очень обеспеченным человеком (бывшая жена Сергейцева Татьяна Рясина еще в 2000 году оценивала его состояние в 10-15 миллионов долларов, которые складывались из недвижимости и денег на счетах; «Холод» подтвердил, что политтехнолог и сейчас владеет квартирой в старом городе в Риге). Судя по всему, проводить кампании выпускнику методологической школы к тому моменту было уже не очень интересно. Ему хотелось транслировать аудитории собственную картину мира.

Параллельно с кампанией «Правого дела» проходили съемки фильма «Матч» — Сергейцев в титрах был обозначен продюсером, а в интервью представлялсясоавтором сценария. Когда он привез фильм в Киев, разразился скандал: представители партии «Свобода» требовали не выпускать его в прокат, а нардеп Андрей Парубий объяснил основную претензию к фильму: «Этот фильм снят не о футболе, не о войне, и даже не о любви. Это такая себе пропаганда русского мира, где все эти вещи — это фон. Главное — показать: если человек одет в украинскую вышиванку, он коллаборант».

Философ

Распад СССР и его последствия стали для бывших членов Московского логического кружка и их последователей поводом заново присмотреться к геополитической роли России — и к самим себе. Незадолго до смерти, в начале 1990-х Георгий Щедровицкий говорил о том, что разработанная им методология превосходит все, созданное в западном мире. Щедровицкий верил в то, что история творится сознательным усилием социальных инженеров, — «революционной прослойки, которая будет двигать вперед страну и будет помогать вытаскиванию ее из той ямы, в которой мы сегодня сидим».

Эти идеи через несколько лет развил сын и ученик основателя методологии Петр Щедровицкий вместе с коллегой Ефимом Островским. В 1997 году они написали манифест, в котором, в частности, заявляли: «Русские — это не кровь; русские — это общая судьба. Высшее предназначение России — сплавлять в культуре тепло и холод, лед и пламя, сочетать жизнь и машину, пронизывать вольные поля и свободные океаны. Мы призваны достигнуть слияния мировых начал. Среди миров, вырастающих и строящихся на Земле мы — тот, что вбирает в себя все, оставаясь всегда источником великой мечты». Это был мир «прогрессоров» (так в книгах братьев Стругацких называли представителей высокоразвитых обществ, которые ведут менее развитые общества к светлому будущему), а России в нем отводилась роль интеллектуального авангарда человечества. Петр Щедровицкий даже буквально назвал это «Русским миром» — в программной статье с таким заголовком, опубликованной в «Независимой газете» в 2000 году, он писал о необходимости формировать инновационную экономику, развивать человеческие ресурсы и совершенствовать государственные институты.

В программе Щедровицкого-младшего четко прослеживался мотив мессианского выбора, стоящего перед страной — нужно или реализовать мечту, или оказаться на свалке человечества, третьего пути не дано. Для этого стране нужно было решиться на «геоэкономическое наступление», вступив в войну нового гибридного типа, где основным оружием стали экономика и бренды, управляющие поведением потребителей. В момент публикации статьи о «Русском мире» Щедровицкий-младший работал директором Центра стратегических исследований Приволжского федерального округа, созданного по инициативе тогдашнего полпреда президента в регионе Сергея Кириенко, который в 1990-х увлекался идеями методологов. (Сейчас Кириенко курирует внутреннюю политику в администрации президента.)

Александра Зиновьева, коллегу Георгия Щедровицкого по философскому кружку, перестройка и последующие события тоже заставили пересмотреть свое отношение к России и Европе. Горбачевские реформы Зиновьев, живший в Мюнхене, воспринял резко отрицательно (он называл их «катастройкой»), в распаде СССР винил Запад, терпеть не мог Ельцина. Давая интервью все тому же Дмитрию Киселеву в программе «Час пик», сказал, что жалеет, что не умер с оружием в руках, защищая Белый дом в октябре 1993-го. В 1999-м, после бомбардировок Югославии, Зиновьев вернулся в Россию. Свое отношение к тогдашнему российскому государству он описывал так: «Я считаю, что эта система навязана искусственно. Навязана Западом и с одной только целью — довести Россию до жалкого и ничтожного состояния. При помощи ублюдочной культуры, идеологии, системы. Есть даже такая конкретная задача, как добиться сокращения населения до 50 миллионов человек».

Щедровицкий-младший писал о гибридной войне, Зиновьев в те годы разрабатывалсхожее по смыслу понятие «теплой войны» — войны мирными средствами, которую Запад безоговорочно выигрывал. Однако, по прогнозу Зиновьева, отступление Советского Союза имеет свой предел: «Будучи доведен до крайности, он проявит свои потенции, которые не хотят и не способны увидеть на Западе. Я уверен в том, что и в этом отступлении советского коммунизма рано или поздно будет свой Сталинград».Петр Щедровицкий на одной из пресс-конференций «Росатома», 9 февраля 2011 года. Сын Георгия Щедровицкого возглавлял там дирекцию по научно-техническому комплексу, когда главой госкорпорации был Сергей Кириенко.

В 2000-х Тимофей Сергейцев и его единомышленники совместили идеи своих учителей. В январе 2004 года Сергейцев вместе с Куликовым и Валитовым, его коллегами по команде, работавшей на Януковича, подготовил к 75-летию Георгия Щедровицкого доклад, который вписывал методологов в историю русской философии. В докладе утверждалось, что в России было три мощных школы философской мысли: первая — религиозная, вторая — марксистская и третья — постмаркистская, начавшаяся с работ Щедровицкого и Зиновьева. Причем Щедровицкий со товарищи совершили революцию в логике и приблизились к марксовому идеалу «свободного труда свободно собравшихся людей», превзойдя все достижения западной философии. Именно методологи, утверждали Сергейцев и его коллеги, должны вести страну в будущее, возродить «политическую и управленческую элиту» и стать ее «интеллектуальным ядерным реактором».

Еще через два года Сергейцев прочел в московском литературном кафе Bilingua открытую лекцию под названием «Политика и политическая деятельность». Она была построена в любимом Георгием Щедровицким жанре сократического диалога, предусматривающем живое общение с аудиторией. Линия аргументации Сергейцева была следующей. Во-первых, свободным может быть только человек, практикующий политику, основанную на философии. Во-вторых, задача философии и/или политики — овладеть миром, а это можно сделать только с помощью насилия. А в-третьих, У России есть только два пути: «создать политику самим или пользоваться плодами внешнего насилия». Само собой подразумевалось, что источник внешнего насилия по отношению к России — коллективный Запад.

Тех, кто с ним не согласен, Сергейцев прямо называл «идиотами». В философском смысле, конечно, — в Древней Греции этим словом обозначали граждан полиса, не участвовавших в политике. Здесь политтехнолог вполне повторял идеи Щедровицкого, который шокировал аудиторию рассуждением о том, что «мышление — это как танцы лошадей: встречается так же редко и играет такую же малозначимую роль», то есть, по Щедровицкому, у большинства людей мышление начисто отсутствует.

К концу 2000-х тема прямой конфронтации с Западом стала все сильнее интересовать Сергейцева и его соавторов. Они регулярно публиковали колонки в журнале Михаила Леонтьева «Однако» — и вопрос «Хотят ли русские войны?» казался Сергейцеву настолько важным, что он озаглавил им два разных текста, написанных на дистанции нескольких лет. Оба подводили читателя к ответу: «Да, хотят».

Денацификатор

Однажды в конце 1990-х Александр Зиновьев увидел сон. В нем философ оказался в мире будущего — в начале XXII века. «Незнакомый, густонаселенный мир, благополучный, богатый и процветающий, со счастливыми людьми. Было ощущение непреходящего, всеобщего счастья, энтузиазма, царивших в улыбках, настроениях. Он узнал причину счастья людей — все без исключения могли бесплатно дышать, бесплатно пить воду, бесплатно ходить по земле, свободно думать и говорить. И все это стало результатом нового Общественного договора, который был предложен одним-единственным человеком — романтическим идеалистом по имени Светлый Брайт. Оказалось, что мир пережил термоядерную войну, что жизнь сохранилась только на одном, самом большом континенте, превратившемся в единую большую страну. Эта самая страшная война в истории человечества стала драматическим, логическим концом эры хищнического капитализма, который достиг своего абсолютного зла. Это был стерильно закамуфлированный корпоративный фашизм».

Так вспоминала рассказ Зиновьева его вдова Ольга на конференции «Зиновьевские чтения» в Костроме в 2012 году. Ее речь была опубликована в тематическом номере журнала «Однако», посвященном Зиновьеву, — вместе со статьями Сергейцева, Куликова и Валитова. Из видений и рассуждений следовало: чтобы противостоять наступлению зла, России нужна новая идеология и пропаганда. Именно такую цель поставил перед собой Зиновьевский клуб. Его создали в 2014 году — по инициативе Ольги Зиновьевой и Дмитрия Киселева, который к тому моменту стал ведущим главной новостной программы на государственном телевидении и главой информационного холдинга «Россия сегодня».

Одним из участников клуба стал Сергейцев. Он выступал на многих дискуссиях — их названия говорят сами за себя: «Вызовы модернизационного рывка для России», «Запад и войны», «Русская трагедия и русская мечта». Он также стал одним из основных колумнистов сайта РИА «Новости» (поиск по сайту выдает 283 материала с его авторством и упоминаниями).

Идеи Зиновьева набирали все большую популярность в российской политической элите. В 2021 году Сергей Кириенко вручил Ольге Зиновьевой орден «За заслуги перед отечеством» II степени (еще она стала доверенным лицом партии «Справедливая Россия — За правду»), а Владимир Путин выпустил отдельный указ, в котором поручил разработать программу праздничных мероприятий к столетию философа в 2022 году.

В октябре 2021 года Биографический институт Александра Зиновьева представил масштабный проект мультимедийного информационно-выставочного центра «Зинотека» и Диалектического парка Александра Зиновьева. По замыслу создателей, оба должны появиться на территории МГУ. Центр должен представить посетителям мир идей Александра Зиновьева и стать «глобальным хранилищем мировых идеологий, идей, сценариев развития человечества, социальной инженерии, политического проектирования». Главная особенность архитектурного проекта «Зинотеки» — гигантская буква Z, выпирающая из бетонного прямоугольника.Архитектурный проект «Зинотеки» в МГУ

Основной работой Тимофея Сергейцева в рамках Зиновьевского клуба стала книга «Идеология русской государственности», написанная в соавторстве с Дмитрием Куликовым и Петром Мостовым. Книгу предваряет предисловие Дмитрия Киселева: «Давней истории посвящена лишь четверть. Главный упор – на анализ нынешней фазы. И здесь полно, казалось бы, парадоксальных мыслей. Когда привыкаешь к ним, то становишься сильнее. Вместе со всей Россией. Не бойтесь пустить их в себя. Наслаждайтесь».

Сергейцев с соавторами предлагает концепцию четырех фаз русской государственности, на каждой из которых Россия укреплялась и совершала цивилизационный рывок. Первая фаза случилась при Иване III, вторая — при Петре I, третья — при Ленине и Сталине, четвертая — при Путине. По версии Сергейцева, именно Путину удалось «подхватить государство у точки невозврата» и возродить оригинальную форму существования российского государства — народную империю.

В этом тексте уже нет и следа от былого «прогрессорства» методологов. Утопия, которую предлагают строить авторы, глубоко консервативна. Показателен словарик, помещенный в конце книги. В нем, помимо абстрактных философских терминов, дается толкование и вполне бытовым понятиям. Вот некоторые из них:

— Геноцид — убийство общности.

— Женщина – человек рождающий.

— Победа (с большой буквы, Великая Победа) — победа Советского Союза в войне, развязанной для уничтожения русского народа, ликвидации его империи и забвения его культуры ради приобретения врагом жизненного пространства. Увенчалась уничтожением империи врага — гитлеровской Германии, объединившей всю континентальную Европу.

— Россия — империя русской цивилизации.

Ко многим уже озвученных идеям Зиновьева в этой книге добавляется религиозная компонента и добрая порция теорий заговора — так, Сергейцев и его коллеги сообщают, что «все окружение Януковича к 2010-му за единичными исключениями представляло собой американскую агентуру», а также что американского президента Рузвельта убили, чтобы сменить политический курс США и направить его на конфронтацию с СССР. Так или иначе, все вместе складывается в стройную и по-своему убедительную систему, из которой вытекает неизбежность большой войны.

22 марта в пресс-центре «России сегодня» прошло 64-е заседание Зиновьевского клуба. Тема встречи — «Почему Россия права. Новая фронтовая философия». Мысли участников лучше всего сформулировал профессор Высшей школы экономики Леонид Поляков. «До 22 февраля 2022 года был длительный период наших попыток не открывать Третью Отечественную войну и были просьбы, что мы не можем допустить, чтобы Украина стала четвертым или пятым оппозиционным участком. Но нас не слушали… Поэтому нас вынудили действовать, не просто военными действиями, но еще и метафизическими, — сказал профессор факультета социальных наук. — На мой взгляд то, что происходит сегодня на Украине — это метафизическая схватка, философствование “Калашниковым”, столкновение двух идей и антонимичных смыслов — цивилизаций по Хантингтону».

В 2014 году Тимофей Сергейцев закончил эссе «Зачем жил Георгий Петрович Щедровицкий» стихотворением «Диалог поэтов с Платоном». В нем он поэтически развивал идею немецкого философа Мартина Хайдеггера о драме европейской культуры как столкновения поэтов и философов. В последнем четверостишии поэты объявляют философам войну:

Мы листья пальмы заменили вербой.
Враги ценней друзей. И мы станцуем вальс
Большой войны. И летчик Аненербэ
Оставит мне свой летный аусвайс.

Сергейцев уверен, что философы победят.

P. S.

Через 10 дней после публикации на сайте РИА «Новости» статьи «Что Россия должна сделать с Украиной» Сергейцев написал другую статью, оставшуюся, по сути, незамеченной. Она называлась «Почему Запад боится денацификации Украины». В ней Сергейцев попытался смягчить тезисы своего предыдущего текста и пояснил, что никаких политических мер по наказанию украинского народа им не предусматривалось: «Под неизбежным наказанием народа, поддержавшего нацистский режим, имеется в виду только и исключительно вполне очевидное "естественное" наказание (судьба)».

С тех пор прошло почти два месяца. За это время Сергейцев не опубликовал ни одной новой колонки. Возможно, его позиция пока еще кажется слишком радикальной.

Kate's mentality

Про менталитет и Екатерину Михайловну

Как могли неоднократно наблюдать наиболее пристальные и симпатичнейшие мои читатели, я обожаю Шульман: и за осознанный оптимизм, и за скорость – но не речи, как вы могли бы подумать, а облечения в речь разумной мысли. Быстро трындеть умеют многие, доблесть их невелика, и мы даже не станем поминать их к ночи в этой заметке: но мгновенно вытаскивать из памяти точные термины и референсы, блистательно нанизывая их на логику устного повествования – вот дар, достойный всяческого восхищения и белоснежной зависти. Ну и конечно же я обожаю Екатерину Михайловну как единомышленника, каковых столь непозволительно мало посреди когнитивных человеков.

И лишь одно обстоятельство, которому тщился я растерянно найти объяснение, меня всегда удручало: отношение Шульман к менталитету. Дело в том, что в своей кандидатской (та же пресловутая 23.00.02, что и у ЕМ), посвящённой политической модернизации в Японии, я опирался в том числе на цивилизационную парадигму и понятие менталитета. И конечно же был премного расстроен, обнаружив, что восхитительная Шульман подобный подход не жалует. «Как же так?!» – заламывал я руки, не находя себе места. Но ура: в конце декабря в «Новогодней прямой линии» Екатерина Михайловна достаточно подробно объяснила в ответе на вопрос слушателя, почему ей несимпатичен менталитет в качестве научного понятия. И сразу я успокоился, сразу всё встало на свои места.

Ниже распишу подробно, в чём мне видится тут несостыковка (спойлер: никакой несостыковки, в сущности, и нет, просто как обычно каждый из нас сражается с собственными ветряными мельницами); эти пункты, скорее, обращены ко мне самому и имеют своей целью зафиксировать мысль, но я подумал, вдруг кому-нибудь это тоже будет интересно, и если так – ирассяй!

Картинка для привлечения внимания: Сократ и Аристотель с рафаэлевской фрески «Афинская школа» (1510—1511) обсуждают наукоёмкость менталитета в контексте политологии.

1. Шульман говорит, что менталитета не существует, вместо него у народа имеются образующие культуру ценности. Но дело в том, что менталитет – это и есть совокупность ценностных и культурных установок, присущих сообществу людей, например, народу. Говоря «менталитет», мы в первую очередь подразумеваем именно ценности, которые по Веберу – суть свойственное эпохе направление интереса общества. Иными словами, «менталитет» и «ценности» – это два слова для обозначения сущностно одного и того же явления. Как видите, ларчик открывается очень просто, и на этом, наверное, можно было бы рассуждения сразу и закончить за отсутствием предмета спора как такового, но я отмечу ещё пару моментов, поскольку они весьма важные.

2. Екатерина Михайловна говорит, что менталитета не существует, когда (и если) под этим подразумевается неизменный набор признаков, воспроизводящих себя из поколение в поколение вне зависимости от социальных условий. Но дело в том, что никакие исследователи – ни представители цивилизационной теории, ни этнопсихологической школы – никогда не подразумевают под менталитетом ничего подобного. Например, по мнению Сикевич, менталитет подвержен трансформациям и сильным изменениям под воздействием тех или иных факторов – социальных, политических, экономических и различных кризисных ситуаций. Да, изменение менталитета – процесс небыстрый: Барт считает, что для глубоких изменений ментальности необходимо 300 лет, а Кульпин называет цифру в 500 лет. Однако нужно понимать, что трансформация менталитета, эволюция системы ценностей, как и любая другая эволюция, – процесс постоянный. Менталитет – это структура гибкая, постепенно меняющаяся, а вовсе не, перефразируя нашего бывшего президента, отлитая в гранит.

3. Наконец, Шульман очень не любит понятие ментальности за то, что к нему так часто прибегают идеологии расистские и националистические, любители законсервировать и заскрепоносить. К сожалению, это правда: концепция менталитета действительно очень удобна для того, чтобы довести её до абсурда и выстроить на ней пирамиду из мракобесия и гробов великих предков – и в отвращении к подобным маргинальным и псевдонаучным отклонениям я с Екатериной Михайловной полностью солидарен. Но дело в том, что маргинальные отклонения, доводящие до абсурда исходную мысль, существуют практически у всех, самых прекрасных концепций. Например, нацистская идеология выросла на почве протестантской этики и духа капитализма; однако при этом протестантская этика и дух капитализма (опять же по Веберу) породили самые эффективные и, что намного важнее, самые гуманистичные социально-политические институты из имеющихся на сегодняшний день. Или, скажем, радикальные выхлопы квазифеминистов четвёртой волны сегодня, вроде попыток запретить Гогена и «Унесённых ветром», заоблачно нелепы; однако, их существование вовсе не означает, что сами по себе идеи феминизма, равноправия и взаимного уважения между людьми чем-то плохи. И так далее. Вспомним Гегеля: любое состояние, доведённое до крайности, превращается в собственную противоположность.

В общем, оказалось, Шульман против вовсе не менталитета, а изобильных передёргиваний вокруг этого понятия в информационном пространстве. Поднятие на щит термина «менталитет» вызывающими чувство брезгливости идеологами вовсе не означает антинаучности этого термина. Мало ли кто кого поднимает на щит. Бездарные певцы тоже поют о любви. Поняв всё это, я выдохнул, и мой мир вновь обрёл некоторое равновесие. А Шульман по-прежнему люблю нежно.

language death

хорошая статейка из ЖЖ, ссылка из прекрасно понимаем, и обычный вопрос: кто мы?

Если уж углубляться в историю и антропологию, это связано с концепцией национального государства, которая появилась и развивалась в XVIII–XIX веках, а наибольшего развития достигла в XX веке, — о том, что у каждого народа вроде как должна быть своя страна. Эта идея идет еще из романтизма, из философских течений конца XVIII — начала XIX века, идея о том, что каждый народ на своей территории говорит на своем языке, и язык этот должен быть доминирующим.

Но мы прекрасно понимаем, что стран на свете около 200, а народов и языков, конечно, больше. Одноязычие — это фикция, красивая сказка, которая, наверное, возможна только в изолированных сообществах, на каких-нибудь монолингвальных островах, если у вас нет соседей и не особенно много контактов с другими.

По разным оценкам, где-то от двух третей до трех четвертей населения мира живет в многоязычной обстановке, где постоянно используется более одного языка. Большая часть населения мира вырастает в билингвальных семьях, в билингвальном окружении. И эта история всегда входит в конфликт с нашими политическими представлениями о том, что должна быть одна страна, один народ, один язык.

— Какая сейчас с этим ситуация в России?

— К категории официально признанных законом языков народов России относится где-то 150–160 языков. Туда включены языки нашего коренного населения, народов бывших советских республик, языки некоторых переселенческих групп — например, немецкий или польский, которые с лингвистической точки зрения далеки от литературных немецкого или польского, но сохранились на территории России в диалектной форме в результате миграций. Более-менее принятый всеми список составили наши коллеги из Института языкознания.

Проект «Языки России» Института языкознания РАН. Карта подготовлена Ю. Коряковым в 2021 году. Источник: jazykirf.iling-ran.ru (будут проблемы с секуритатей). Чтобы лучше всё рассмотреть, нажмите на картинку, или ссылку

Brahmin Left vs. Merchant Right

Educated voters’ leftward shift is surprisingly old and international

A new paper by Thomas Piketty [персонаж с сомнительной репутацией, но 1 из 3, см самый низ] makes the rise of right-wing populism look like a historical inevitability [марксизм чистой воды, гегелизм в лутшем случае]

MAY 29TH 2021

You could fill a small library with books on right-wing populism. Some authors argue that these movements emerged in reaction to relatively recent events, such as the financial crisis of 2007-09 or the advent of social media. Others look to longer-lasting regional trends, like European integration or racial politics in America.
Listen to this story

Thomas Piketty, an economist, became famous for a book that analysed 200 years of data on wealth inequality in a wide range of countries. This month he published a paper, co-written by Amory Gethin and Clara Martínez-Toledano, which applies a similar approach to the relationship between demography and ideology. Its findings imply that the electoral victories of Donald Trump and the Brexit campaign in 2016 were not an abrupt departure from precedent, but rather the consequence of a 60-year-old international trend.

In a paper in 2018 Mr Piketty noted that elites in Britain, France and America were split between intellectuals who backed left-of-centre parties—he dubbed them the “Brahmin left”—and businesspeople who preferred right-wing ones (the “merchant right”). His new work expands this study from three Western democracies to 21. It combines data on parties’ policy positions with surveys that show how vote choices varied between demographic groups.

The paper finds that income and education began diverging as predictors of ideology long ago. In 1955 both the richest and the most educated voters tended to support conservative parties. Conversely, both poorer and less-educated people mostly chose labour or social-democratic ones.

Today, wealthy people still lean to the right. In contrast, the relationship between education and ideology began to reverse as early as the 1960s. Every year, the 10% of voters with the most years of schooling gravitated towards left-wing parties, while the remaining 90% slid the other way. By 2000, this had gone on for so long that, as a group, the most educated voters became more left-wing than their less-educated peers. The gap has only grown since then.

This trend is strikingly consistent. It developed just as fast in the 20th century as in the 21st, and appears in almost every Western democracy studied. This includes both two-party systems and proportional ones, in which green parties now lure educated voters, and nativist parties attract the less educated. Such breadth and regularity make the rise of right-wing populists like Mr Trump—and of left-of-centre technocrats like Emmanuel Macron or Justin Trudeau—look like a historical inevitability.

Although the authors do not identify a cause for this trend, the simplest explanation is that it stems from growing educational attainment. In 1950 less than 10% of eligible voters in America and Europe had graduated from college. Any party relying on this group for support would have had scant hope of winning elections. In contrast, more than a third of Western adults today have degrees, which is enough to anchor a victorious coalition. And once candidates and parties began catering to educated voters—who often put living in a liberal society above lowering their tax bills—rival politicians could start winning elections by taking the opposite position.■

Source: “Brahmin Left versus Merchant Right”, by Amory Gethin, Clara Martínez-Toledano and Thomas Piketty (working paper, 2021)

This article appeared in the Graphic detail section of the print edition under the headline "Brahmins v merchants"

de Sade scriptures for political and financial elites

Жюльетта или Ключ к снам

Маркиз де Сад был гениальным писателем и великим философом. Другое дело, что его книги, по-французски написанные безупречно, с абсолютным владением языком и виртуозным, музыкальным использованием ритма речи, в переводах превращаются в нечто невразумительное. Так что о совершенстве оригинала иноязычный читатель вынужден лишь догадываться.

Но гении на то и гении, что даже бездарные переводы не могу погасить их сияние.

Тексты де Сада зачастую совершенно невыносимы, однако стоит учесть, что писал он не для читателей, не для печати, а для себя самого, аранжируя философские пассажи порнографией исключительно для собственного развлечения. Мы, читатели, всего лишь случайные свидетели одиноких развлечений интеллектуального титана, гения, запертого в каменном мешке своего воображения. Мы подсматриваем за тем, что для наших глаз не предназначено. Поэтому критики текстов де Сада всегда выглядят довольно жалко — они попросту не имеют права критиковать чужие галлюцинации, их не звали на этот праздник разрушения и разглагольствования.

Однако не все тексты Божественного Маркиза представляют собой сюрреалистическую фиксацию фантазий и размышлений радикального нигилиста. Де Сад писал кое-что и для публики, то есть, для денег. В первую очередь это сборник повестей "Преступления страсти" и первая версия "Жюстины". И в этих случаях он показывал себя блестящим рассказчиком авантюрных историй.

Есть три версии "Жюстины". Они сильно, очень сильно отличаются друг от друга. Хотя все три писались по одному и тому же сюжету, но, по сути, это совершенно разные книги.

Ехидство и саркастический юмор первой версии, которая порнографична не более, чем современные ей романы Ретифа де ля Бретона и Дени Дидро, сменяются ослепляющей панорамой гротескных сексуальных фантазий, отчасти подкреплённых сложившейся к тому моменту нигилистической философией автора (в первой версии де Сад ироничен по поводу философствующих негодяев, во второй версии он с ними согласен), а затем следует тяжеловесный философский трактат, в котором тонет бедная героиня. Третья версия «Жюстины», по сути, оказывается не более чем развернутым прологом к чудовищному литературному монументу — роману «Жюльетта или Преуспеяния порока», посвящённому преступлениям родной сестры несчастной Жюстины.

Я лично предпочитаю первую, краткую версию, которая даже не роман, а повесть. Но, как говорится, о вкусах не спорят, и я знаю людей, которые вторую версию предпочитают и первой и третьей.

Главная книга де Сада, «Жюльетта или Преуспеяния порока», производит сильное впечатление даже на русском языке. Конечно, те читатели, которые ждут клубнички, неизбежно оказываются разочарованы этим монументальным памятником эпохи радикального рационализма. Динамичное повествование о ловких и беспринципных негодяях то и дело останавливается, трансформируясь в трактаты, посвящённые человеческой натуре и божественной сути. Де Сад, похоже, просто издевается, обрушивая на голову любителя порнографии водопады колоссальной эрудиции и вознося его на безвоздушные вершины ледяного философствования.

Умберто Эко в сборнике фельетонов «Внутренние рецензии» высмеял ожидания наивного читателя, впервые открывающего книгу де Сада в поисках описаний анального секса и обнаруживающего обширный памфлет против идей добрейшего Жан-Жака Руссо. Нет, анального секса, эротической порки, оргий, погонь, побегов, убийств и похищений в «Жюльетте» полным-полно, этого у неё не отнять. Но ценна эта книга не обрамляющим сюжетом похождений обаятельной и совершенно аморальной красотки, стремительно поднимающейся с дна общества до высот, где мультимиллиардеры в напудренных париках и кружевных шарфах с лёгкой улыбкой удолетворяют любой свой каприз — от педофильского садо-мазо до каннибализма — нет, это гарнир, а не основное блюдо. Суть колоссального труда Божественного Маркиза именно в темпераментном философствовании. Порнография же и политический триллер — только иллюстрации к его идеям, которые именно сейчас, в наше время, в первой половине XXI столетия, стремительно превращаются в манифест ультраправой политико-финансовой элиты.

The Political Nature of Sex —

Transgender in the History of MedicineList of authors.

Ketil Slagstad, M.D.

Article | Metrics| 34 References

On July 18, 2016, the final rule of the Department of Health and Human Services (HHS) implementing Section 1557 of the Affordable Care Act regarding gender nondiscrimination went into effect. Advocates were relieved that the law now included protections against discrimination in health care “on the basis of sex” that applied to transgender patients. These protections ensured that patients were treated in a manner consistent with their gender identity and, among other safeguards, helped U.S. transgender patients access gender-affirming therapy. Four years later, under the Trump administration, HHS proposed revising this rule so that antidiscrimination provisions would apply only to “male or female and as determined by biology.” Advocates for transgender rights feared the rollback would jeopardize specific health services and leave trans people especially vulnerable to discrimination. On June 15, 2020, the U.S. Supreme Court in Bostock v. Clayton County held that the prohibition on discrimination in employment “because of…sex” in Title VII of the Civil Rights Act of 1964 applies to gender identity and sexual orientation. On the night of his inauguration, on January 20, 2021, President Joe Biden issued a wide-ranging executive order to enforce the court’s ruling and to prevent and combat discrimination on the basis of gender identity and sexual orientation.

The Trump administration’s proposed change, the Supreme Court ruling, and Biden’s executive order are perhaps the most high-profile and consequential illustration that the definition of sex has become a highly contested and polarizing issue in contemporary society and political debates. Yet historians of medicine recognize that the relevant moral and scientific questions, which seem so utterly modern, touch on age-old themes in medical understanding.

In our current cultural moment, discussions about whether sex and gender are spectrums or dichotomies have taken center stage. Defenders of transgender rights are often accused of pushing identity politics or “gender ideology.” But the current situation has not appeared out of the blue: attempts to define sex and gender have been a recurrent theme in medical history, and because the topic of transgender rights is necessarily also a medical one, this legacy underpins the current debates. A greater awareness of this history can help doctors become more responsible, empathetic, and reflective when we meet with transgender and gender-nonconforming patients.

While biologists have rooted a definition of sex in the evolution of species and the capability of producing small or large gametes, doctors have been confronted with a practical challenge: treating patients whose bodies or identities cannot easily be categorized as either male or female. The history of sex in medicine is therefore also a history of doctors adopting and modifying theories of sex to the task of practicing medicine. But even if doctors have often based their definitions on physical characteristics — gametes, gonads, internal reproductive organs, external genitalia, hormones, chromosomes, and genes — medical understandings of sex have evolved with technological developments and in response to political, bureaucratic, and legal demands, such as a desire to provide clear-cut answers in criminal cases or to promote the cultural ideal of marriage.

Knowledge production about sex, however, has not been a one-way street from experts to laypeople. People with bodies, identities, or desires that did not fit societal norms have pushed back, asserted agency and self-definition, and shaped categories in therapeutic and research settings. And historically, scientific and medical understandings of sex have shifted largely by attending to “anomalous” forms of embodiment and identities — a pattern illustrated by five cases: the hermaphrodite, the homosexual, the intersex body, the transsexual, and the transgender person.

The Hermaphrodite: Sex between Dichotomy and Spectrum

For a long time, two fundamentally different models of sex existed in science and medicine — the binary and the spectrum — and each had social implications. For early modern writers, the “hermaphrodite” threw into question medical and scientific theories and classifications. Work in the tradition of Aristotle conceived of sex as polar opposites: the heat of the heart determined sex, and hermaphroditism was merely a matter of the genitals rather than the organism as a whole. Although genitalia could be ambiguous, sex was binary.

Writers following Hippocrates and Galen, by contrast, saw sex as a product of both the maternal and paternal seed and the left and right sides of the uterus. This set of variables opened up a variety of intermediate phenotypes that threatened a binary model of sex. The obsession with the hermaphrodite among medical writers in the mid-16th century can be seen as a manifestation of a revival of Hippocratic theories and of a broad “male anxiety” about sexual ambiguity and immoral conduct. Hermaphroditism became emblematic of all kinds of sexual ambiguity, including sodomy and transvestism, which illustrated how the definition of sex responded to moral and political questions in society.

The Homosexual: Inseparability of Sex and Sexuality

Another “anomalous” figure that has played an important role in the creation of sex is the homosexual. In medicine in the late 19th and early 20th centuries, the concept of gender did not exist, and sex and sexuality were intertwined and inseparable. Psychiatrists in the German-speaking world began to categorize and pathologize people whose identities and bodies violated the heterosexual norm of sexuality and binary understandings of sex. The prominent Berlin psychiatrist Carl Westphal, for instance, coined the term “contrary sexual feeling,” which tied together the phenomena of cross-dressing and same-sex attraction. In Psychopathia Sexualis, the psychiatrist Richard von Krafft-Ebing expanded sexual psychopathological theory into a complex taxonomic system of “sexual perversions.” He divided “contrary sexual feeling” into acquired and congenital forms that were expressed to a greater or lesser degree: homosexuality represented an early stage, whereas “metamorphosis sexualis paranoica” was defined as the delusional idea of sex transformation or the feeling of belonging to the “other” sex.

A broad constellation of sexual perversions, from homosexuality and a gender identity incongruent with birth sex to somatic manifestations such as the masculinization or feminization of secondary sex characteristics, were fundamental to late 19th-century theories of sexual pathology. Contemporary understandings of sexuality as distinct from sex or gender identity would have made little sense to late 19th-century psychiatrists.

Like some psychiatrists, activists in the homosexual liberation movement of the late 19th century also evoked biology in arguing that homosexuality was congenital. One early activist, Karl Heinrich Ulrichs, argued that homosexuals (or “urnings”) belonged to a “third sex,” a woman’s soul in a male body, referring back to Aristophanes’ tale of the origin of love in Plato’s Symposium, which depicted three original beings of three different sexes. In opposing punishment for homosexuals, doctors and sexologists in the sexual reform movement argued that homosexuality had congenital causes and was part of human variation, not immoral conduct or a psychiatric disorder. Challenging both sexual pathology and psychoanalytic reasoning, the physician and sexual reformist Magnus Hirschfeld’s theory of “intermediate sexual stages” placed sex and sexuality on a spectrum, evoking biologic and endocrinologic arguments: “It cannot be repeated often enough” Hirschfeld wrote, “that the human being is not man or woman but man and woman.”

By the late 19th century, gonads had become the primary marker of a patient’s sex — this period is sometimes called “the age of the gonads” — but cases emerged that puzzled doctors, who had to use other criteria in trying to determine sex unequivocally. The increased influence of genetic and endocrinologic research on medicine in the late 19th and early 20th centuries further undermined strict gonadal criteria.

The birth of psychoanalysis in the early 1900s and the advent of psychosexuality and considerations of the patient’s own experience of a gendered self added complexity to the concept of sex. Sex was not understood as a binary biologic category in scientific and medical discourse at that time, as it often is today: bisexuality was not limited to sexuality but referred to an inert, latent potential in every human being to develop in a male or female direction.

Transsexual and Intersex People: Intervening in the Body

Doctors’ handling of transsexual and intersex patients has been fundamental to contemporary understandings of sex. But historically, these categories have also been fluid. In Berlin in the 1920s, doctors at Hirschfeld’s Institut für Sexualwissenschaft performed the first sex-reassignment surgeries on “transsexual” people, embracing a bisexual, endocrinologic, and sexologic framework of sex. The United States, however, lacked a similar medical understanding of transsexual identity and embodiment, so when people we would now consider transgender contacted the Johns Hopkins Hospitals for care, they used the language of intersex to obtain similar treatment. Their doctors nonetheless considered these patients to be homosexual, thereby precluding any form of medical treatment and prohibiting the emergence of trans identities in medical discourse.

The approach changed in the second half of the 20th century with the popularization of the concept of “transsexualism” and the creation of university-based gender-identity clinics. The media coverage of American Christine Jorgensen’s gender-confirmation therapy in Copenhagen in the early 1950s rapidly spread worldwide, with headlines such as “Ex-GI Becomes Blonde Beauty.” Though the treatment protocols were not new, sex seemed to be in flux in new ways, as Jorgensen’s story brought the notion of “sex change” to the public and raised awareness of transsexual issues. Since synthetic sex hormones had become available in the 1930s and made it easier to modify the body to make it more congruent with peoples’ experiences of their inner selves, doctors were increasingly confronted with a fundamental question: Instead of intervening in patients’ bodies, would it not be better to help change the person’s identity by other means — for instance, by psychotherapy?

The Birth of Gender: Regulating the Normal

Doctors defending “sex change therapy,” such as the endocrinologist Harry Benjamin, staunchly rejected this notion, and their practice of offering hormonal and surgical treatment rested on complex theories of child development proposed by psychologists and doctors working with intersex children at Johns Hopkins Hospital. The Hopkins team’s research and clinical work led them to a new concept that would gain paramount importance for modern societies: gender.

In the 1950s, John Money and colleagues published a series of articles in the Bulletin of the Johns Hopkins Hospital in which they claimed, on the basis of examinations of numerous “hermaphrodites,” that the most reliable “prognosticator” of a person’s gender role was the “sex of assignment,” not biologic categories of chromosomal sex, gonadal sex, hormonal sex, internal reproductive structure, or morphology of external genitalia. They therefore discarded the idea that psychological or social sex was biologically or genetically predetermined and developed a model of “gender identity or role” formation based on a behavioral–adaptational framework: the first 18 months of life represented a crucial window in which one’s gender identity could be molded, after which it would become cemented. The crucial concept was “imprinting”: since bodily morphology and child rearing interacted in a complex biosocial matrix, the presence of “ambiguous” genitalia threatened the formation of a firm, univocal gender identity or role as either man or woman. Therefore, the genitals of intersex babies should be made as “normal looking” as possible, meaning unambiguously masculinized or feminized, using hormones and surgery. After surgery, parents were told never to talk to their children about this part of their past and to raise them according to the gender and sex the professionals had assigned. Later studies nonetheless showed that the doctors’ blind belief in gender identity’s social changeability was wrong.

In other words, the concept of gender once again opened up an understanding of sex as plastic, but not in the sense that it represented a plurality of ways of expressing gender: the treatment protocol was underpinned by a fragile concept of gender that hinged on the belief that bodies and gender roles must be aligned and the normative idea that a good life depended on being unambiguously gendered and sexed. The psychoanalyst Robert Stoller, who helped establish the Gender Identity Center at UCLA in the 1960s, refined these theories into a concept of “core gender identity.” Gender identity’s unchangeability would become an axiom and justification for future gender-affirming therapy. Hence, gender, a concept that would become a crucial resource for feminists in challenging patriarchal structures — systemic inequalities often justified with reference to biologic differences between men and women — originally came from medicine and protected the integrity of the binary model of sex.

Toward the turn of the century, activists and trans people increasingly took issue with the tendency of the medicalized concept of transsexualism and the concept of the “wrong body” to reduce and delimit trans people’s identities and experiences. The term “transgender,” which emerged in the 1990s, was a response to this problem, allowing for myriad nonconforming and nonnormative forms of gender identity and expression.

Mobilizing Biology

A milestone in transgender history occurred in 2019, when the World Health Organization removed “gender identity disorder” from the chapter on mental illnesses in the International Classification of Diseases and replaced it with a new diagnosis of “gender incongruence” in a new chapter on sexual health. Transgender people were thus no longer labeled mentally ill, and trans, nonbinary, and gender-nonconforming identities were recognized as expressing human variation.

Nevertheless, various groups, including social conservatives, have opposed transgender rights, and some feminists, including the author J.K. Rowling, have instrumentalized biology to oppose a U.K. law on gender self-declaration, arguing that “sex is real.” The Trump administration decided that transgender personnel cannot serve in the U.S. military except in their assigned birth sex, a decision that was revoked by President Biden on January 25. Under the Trump administration, the Department of Housing and Urban Development proposed allowing homeless shelters to discriminate against transgender people by admitting people according to “biological sex,” and it provided a list of characteristics for identifying trans women, including height, facial hair, and Adam’s apples.

Yet when the Trump administration sought to establish a legal definition of sex based on inspection of external genitals and genetic testing, the editors of Nature responded by declaring that “anatomy does not define gender”: “The research and medical community now sees sex as more complex than male and female, and gender as a spectrum that includes transgender people and those who identify as neither male nor female.” Major scientific and medical organizations such as the Endocrine Society have used genetic and neuroradiologic research to argue that gender identity is not a mere “social construct” but also the product of biology. And the American Medical Association has adopted a policy on educating the medical community and the public about the “medical spectrum of gender,” including the recognition that “an individual’s genotypic sex, phenotypic sex, sexual orientation, gender and gender identity are not always aligned or indicative of the other” and that gender may differ from sex assigned at birth.

Looking through Nature

These examples demonstrate how transgender rights trigger discussions about the nature of sex. But that effect is nothing new: repeatedly throughout the history of Western thought, “nature” has provided a rich resource for shaping norms, settling categories, and stabilizing concepts of normality. What counts as natural and what role nature plays in the order of things, however, are historically contingent. In the center of the medieval and Renaissance concept of nature, for instance, stood the goddess Natura, who protected heterosexual sex and the continuation of the human species. Since the word “nature” became a synonym for the genitals, the “hermaphrodite” became a site for demonstrating not only natural variation but also nature’s normative role in protecting the moral order.

In the history of medicine, the common has often been equated with the normal. In the past 150 years, we’ve seen how diagnostic and classificatory systems have pathologized and stigmatized people whose bodies, identities, or desires did not fit social norms. However, history also provides examples of doctors listening to the needs of trans and intersex patients and using medical knowledge to provide empathetic care. By shaping and guarding the concept of sex, doctors have enabled some bodies and ways of living while invalidating others. Ultimately, the medical categories of homosexuality, intersex, and transsexualism have shaped contemporary understandings of sex.

The process of working out the concepts of sex and gender continues in relation to trans people. The inclusion, removal, and reinsertion of gender nondiscrimination in the Affordable Care Act are just another reminder of the inseparability of politics from the scientific boundaries of sex and gender. The history of medicine offers an antidote to the notion that we are simply looking at “nature” when we see sex and gender: what counts as sex and gender is historically changeable, morally infused, and politically loaded.

Disclosure forms provided by the author are available at NEJM.org.

This article was published on February 3, 2021, at NEJM.org.

I thank Anne Kveim Lie and Jeremy Greene for feedback on an early draft of this manuscript as well as two anonymous reviewers whose suggestions helped improve the manuscript.

Author Affiliations

From the Institute of Health and Society, Faculty of Medicine, University of Oslo, Oslo; and the Institute for the History of Medicine and Ethics in Medicine, Charité Universitätsmedizin Berlin, Berlin.