The Men Who Escaped Auschwitz to Try to Warn the World

Railroad track and the Gate of Death, the main entrance at the former Nazi-German Auschwitz II-Birkenau concentration and extermination camp during the 77th Anniversary of Auschwitz - Birkenau Liberation, in Oswiecim, Poland on January 27, 2022.
BY JONATHAN FREEDLAND
DECEMBER 29, 2022 11:00 AM EST
Freedland, a columnist for the Guardian, is the author of The Escape Artist: The Man Who Broke Out of Auschwitz to Warn the World

In April 1944, two Jewish prisoners, one of them a teenager, would attempt what until then had been all but impossible: to break out of Auschwitz and successfully make their way to freedom. Their motive: to warn the world of the mass slaughter underway in a death camp whose existence was, at that time, barely known. Incredibly, they got out of Auschwitz. Then, over 11 days, travelling only at night, and with no map or compass, Walter Rosenberg, aged 19, and Fred Wetzler, aged 25, crossed the mountains, rivers and forests of Nazi-occupied Poland until they had reached their home country of Slovakia. There they eventually made contact with the remnant Jewish community and its leadership, the Ústredňa Židov or ÚŽ, the Jewish council. Over two weeks, hiding in the basement of a home for the elderly in the provincial town of Žilina, they poured out what they knew, in what would become the first full account of Auschwitz ever written, one whose impact would be felt for generations.

The conversation—part debrief, part interrogation—would last several days. As soon as he heard the men give the outline of their story, the Jewish community official understood that this was bigger than him: the ÚŽ’s leadership needed to hear this. He telephoned Bratislava to speak to Oskar Krasňanský, a chemical engineer by profession who was one of the council’s most senior figures. Steiner urged him to come right away. Jews were not allowed to travel by train, but Krasňanský wangled a permit and was in Žilina later that same day. The head of the Jewish council, the fifty-year-old lawyer and writer Oskar Neumann, joined them twenty-four hours later.

For the officials, the first task was to establish that these two men were who they said they were. That was simple enough: Krasňanský had brought with him the records kept by the council of every transport that had left Slovakia, for what was then destination unknown. There was a card for every deportee, including their name and photograph. So when Fred and Walter gave the date and point of origin of the transports that had taken them away, the records backed them up.

More than that, Fred and Walter were also able to name several of the others who had been jammed into the cattle trucks with them, along with specific individuals who had arrived in Auschwitz on subsequent transports. Each time, the names and the dates tallied. And each time, the escapees were able to confirm the fate of the people on those lists: with next to no exceptions, they were naming the dead.

Krasňanský found these two young men credible right away. They were clearly in a terrible state. Their feet were misshapen and they were completely exhausted; he could see that they were undernourished, that they had eaten almost no food for weeks. He summoned a doctor and between them they decided that the men should stay here, in this basement room, to recover their strength. A couple of beds were brought down.

Yet, for all their physical weakness, Krasňanský was struck by the depth and sharpness of each man’s memory. It was a thing of wonder. The engineer was determined to get their testimony on record and to ensure that it would be unimpeachable.

With that in mind, he decided to interview the two separately, getting each story down in detail and from the beginning, so that the evidence of one could not be said to have contaminated or influenced the other. In sessions lasting hours, Krasňanský asked questions, listened to the answers and wrote detailed shorthand notes. Whatever emotional reaction he had to what he was hearing—which was, after all, confirmation that his community had been methodically slaughtered—he hardly showed it. He kept on asking questions and scribbling down the answers.

Walter alternated between speaking very fast, as if in a torrent, and very slowly, deliberately, as if searching for the exact word. Before the formal, separate interviews, Fred saw how Walter strained to be strictly factual, like a witness in a courtroom, only for the emotional force of the events he was describing repeatedly to prove too much. The younger man could not help himself: he seemed to be reliving those events in the telling, every fibre of his tissue and every pore of his skin back in Auschwitz. After an hour, Walter was utterly drained. And yet he had barely got started.

For the separate interview, Krasňanský ushered him into a room which he locked. It was less a protection against interruption than a security measure, given that the Jewish old people’s home of Žilina was now harbouring two fugitives from the SS, with a Gestapo warrant out for their arrest. (That was another reason to keep them in this building, day and night, for as long as two weeks: if they went out on the street looking like this, they would be noticed. People might start to talk.) Either way, Walter began the conversation by asking for a piece of paper and a pen.

He began to draw a map, the distances as close to scale as he could make them. First, he sketched the inner layout of the main camp, Auschwitz I. Then, and this was more complicated, he drew Birkenau or Auschwitz II, with its two sections and multiple sub-sections, A, B, C and so on. He showed where the behemoths of German industry—IG Farben, Siemens, Krupp and the others—had their factories, powered by slave labour. He showed where, at the far end of Birkenau, stood the machinery of mass murder: the four crematoria, each one combining a gas chamber and set of ovens.

For forty-eight hours, whether separately or together, Walter and Fred explained it all: the transports, the selection, during which those chosen to work were marched off while those chosen to die were ferried towards the gas. The tattoos for the living, the ovens for the dead. The two men rattled off the dates and estimated numbers of every batch of Jews that had arrived since the late spring of 1942 right up until the week they had made their escape. They spoke in particular detail about the fate of their fellow Slovak Jews.

Krasňanský, often joined by Neumann, listened to it all, absorbing every word. Neumann was a lawyer by training and it often felt like a cross-examination as he pressed and pushed Walter and Fred on every aspect of their evidence. Neumann might name an old school- friend whom he knew to have been on a specific transport, say in September 1943, asking if the pair knew the fate of that group. They would give their answer, knowing it would be checked against what they had already said about that same transport nine or ten hours earlier. The officials of the Jewish council were looking for inconsistencies, either within the testimony of Fred and Walter or between them. But they found none.

The tenor of the questioning irritated Walter. He could see that these men were interested in what they were hearing, that they were deeply engaged in it, but they were hardly brimming with human sympathy. They were officials, bureaucrats, in the business of seeking precision rather than showing compassion. Of course,Walter affected not to care, but it needled him all the same.

It even annoyed him that these officials were reliant on the word of two young men who had risked bullets and starvation to make the trek across the border. Why, he wondered, had they not despatched one of their number to Auschwitz to see first hand the fate visited upon their fellow Slovak Jews who had been shipped out of the country? That seventy-five-odd mile journey was hard and perilous, to be sure; no one knew that better than him and Fred Wetzler. But they had just proved it was not impossible, and they had been two young men with no map, no money and their names on an international arrest warrant. Surely, Walter thought, Neumann and the others could have sent a single undercover operative with the right papers and the required resources. The Jewish council had heard rumours about what ‘resettlement’ really entailed: why had they not done more to discover the truth?

Walter and Fred kept talking nonetheless, answering every question that was put to them. Finally, Oskar Krasňanský took away the notes he had assembled, the words directly from the mouths of the two men, and, at rapid speed, with a Mrs Steiner at the typewriter, merged the pair’s accounts, distilling them into a single text. Written in Slovak, it ran to thirty-two, single-spaced pages. It included a series of professional drawings, setting out the ground plans for Auschwitz I and II and the basic layout of the crematoria buildings, rendered by an architect but based on Walter’s rough sketches and the testimony he and Fred had provided. The opening page was a foreword written by Krasňanský, though his name did not appear. It explained that the report had been written by two young Slovak Jews “whose names will not be disclosed . . . in the interest of their own safety.” It briefly set out the separate deportation history of both men, before declaring that the document would not tell of the men’s entire experience but would include “only what the one or both together underwent, heard or experienced at first hand. No individual impressions or judgements are recorded and nothing passed on from hear-say.”

Then came the crucial line, confirmation that Fred and Walter had passed the rigorous, forty-eight-hour oral examination to which they had been submitted: “The declarations tally with all the trustworthy yet fragmentary reports hitherto received and the dates given with regard to transports to various camps agree with the official records. These statements can therefore be considered entirely credible.”

The report was written in a shifting first person plural: its first paragraphs referred to ‘our’ deportation from Sered’ to Auschwitz; later it spoke of ‘our’ convoy from Nováky to Majdanek, without spelling out that the first experience belonged to one escapee, the second to the other. It then described the life of an Auschwitz prisoner and the topography of the camps: the initial journey by cattle truck, the shaving of heads and bodies, the tattooing of numbers, the colour-coded triangles that marked the different categories of prisoner, the barracks, the inner and outer chain of watchtowers, the roll call, the sign saying Arbeit Macht Frei, the slave factories, the hanging of attempted escapees, the starvation, the casual beatings, the twice-weekly selections at the infirmary, all of it.

'Arbeit Macht Frei' sign at the former Nazi concentration camp Auschwitz in Oswiecim, Poland on 27 January 2015.

Perhaps because the job of distillation was done by an engineer overseen by a lawyer, rather than by a journalist, the document was bald and spare, free of rhetorical fire. It gave the floor to facts rather than passion. And it did not declare its most shocking news at the top. On the contrary, the word ‘gas’ did not appear until page seven, and its core revelation—that all but a small number of Jewish deportees to Auschwitz were murdered on arrival—did not come till the following page. Even then, that horrific fact was delivered with no oratory or even emphasis; it was all but slipped out as an aside. It came after a list of transports that arrived in the spring of 1942, the last made up of 400 Jewish families from France:

This whole convoy consisted of about 1,600 individuals of whom approximately 200 girls and 400 men were admitted to the camp, while the remaining 1,000 persons (women, old people, children as well as men) were sent without further procedure from the railroad siding directly to the Birch forest, and there gassed and burned. From this moment on all Jewish convoys were dealt with in the same manner. Approximately 10% of the men and 5% of the women were allotted to the camps and the remaining members were immediately gassed.

From there, the report went on to list the transports, each one denoted, and committed to memory, by the numbers that were allocated to the handful selected from each for work:

• 38,400–39,200: 800 naturalized French Jews, the remainder of the convoy was—as previously described—gassed.
• 47,000–47,500: 500 Jews from Holland, the majority German emigrants. The rest of the convoy, about 2,500 persons, gassed.
• 48,300–48,620: 320 Jews from Slovakia. About 70 girls were transferred to the women’s camp, the remainder, some 650 people, gassed.

It carried on in that vein, listing every transport or group of transports, until the prisoner numbers of those selected for work reached 174,000. Sometimes the entry would be terse and factual, offering no more than a place of origin and an estimate of the number of dead. But sometimes the report would offer additional information, even the names of individuals, usually fellow Slovak Jews, who had been selected for work from a particular transport. There were references to Esther Kahan from Bratislava, Miklós Engel from Žilina and Chaim Katz from Snina, ‘now employed in the “mortuary” (his wife and 6 children were gassed)’. An entry for a transport of 2,000 French political prisoners, communists and others reported that among them was the younger brother of the former French prime minister Léon Blum: he was ‘atrociously tortured, then gassed and burned’.

Not until page twelve did the report describe the mechanics of murder. Alongside a drawing presented as a ‘rough ground plan’, there was a description of the four crematoria then in operation at Birkenau in stark, strictly factual sentences:

A huge chimney rises from the furnace room around which are grouped nine furnaces, each having four openings. Each opening can take three normal corpses at once and after an hour and a half the bodies are completely burned. This corresponds to a daily capacity of about 2,000 bodies.

Referring to the diagram, the report took care not to leave out what, to Walter, was the heart of the matter: the centrality of deception in the Nazi method:

The unfortunate victims are brought into hall (b) where they are told to undress. To complete the fiction that they are going to bathe, each person receives a towel and a small piece of soap issued by two men clad in white coats.

All the key details were there: from the Zyklon B and how it was dropped through vents in the ceiling to the work of the Sonderkommando in removing the bodies. It detailed the typhus wave of August 1942 and the fate of the Czech family camp in March 1944. It explained that the ‘internal administration’ of Birkenau was carried out by a group of ‘specially selected prisoners’, with its own hierarchy of elders and block registrars, and identified the constituent sections that made up Birkenau II, from Quarantine Camp A to the Gypsy Camp E. It named the commandant as Rudolf Höss. Concise as it was, it sought to be comprehensive.

It concluded with a list, billed as a ‘Careful estimate of the number of Jews gassed in Birkenau between April 1942 and (according to countries of origin)’: April 1944
Poland (shipped by trucks) approximately 300,000
Poland (shipped by trains) approximately 600,000
Holland approximately 100,000
Greece approximately 45,000
France approximately 150,000
Belgium approximately 60,000
Germany approximately 60,000
Yugoslavia, Italy, Norway approximately 50,000
Lithuania approximately 50,000
Bohemia, Moravia, Austria approximately 30,000
Slovakia approximately 30,000
Various camps of foreign Jews in Poland … approximately 300,000

TOTAL approximately 1,765,000

Krasňanský showed the text to the two men whose words he had taken down verbatim and whose testimonies he had amalgamated. He wanted their approval to release it immediately. Walter read it quickly and could see its flaws. The change in first person perspective, from Fred to him, could confuse. And, given that the document was not intended solely for Slovak consumption, there was perhaps a disproportionate volume of detail on the fate of the Jews of Slovakia, down to the inclusion of those individual names.

But surely the biggest defect was contained in the words that were not there. The final text made no mention of the imminent catastrophe about which Fred and Walter had been so desperate to warn. It did not speak of the urgent threat to the Jews of Hungary. They had certainly discussed it. In the presence of Neumann, president of the Jewish council, the pair had described the construction work they had seen in the camp and relayed the excited SS talk of the imminent arrival of ‘Hungarian salami’. And yet in this document there was not a word about it.

What was more, when the final text mentioned the planned extension of the camp, the area known as ‘Mexico’ where Walter and Fred had hidden for three days and nights, there was no hint that this section, BIII in Nazi officialese, was apparently intended to contain a new influx of Hungarian prisoners. On the contrary, the report insisted that ‘The purpose of this extensive planning is not known to us.’

Why would a document written by two Jews who had escaped for the purpose of alerting Hungary’s Jews not even mention the specific threat to that community? Walter confronted Krasňanský: there had to be an explicit warning in the text. But Krasňanský was equally adamant: the credibility of the report depended on it being a record of murders that had already taken place. No prophecies, no forecasts, just the facts. Krasňanský was sticking to the promise he had spelled out in the foreword: this document would only be believed if it confined itself to what had happened, eliminating any intimation of what was to come. The talk of ‘Hungarian salami’ had apparently fallen foul of that standard, classified as speculation and hearsay and therefore deemed unfit for inclusion. Still, Krasňanský was at pains to reassure the escapees that what they had revealed about preparations for the mass murder of Hungarian Jewry would be passed on to the relevant authorities.

Walter had a decision to make. Of course he wanted the warning to Hungary’s Jews to be loud and clear. Of course he would have preferred that the report be explicit on that point and much else. But that would have meant a delay. There simply was no time for a rewrite, for correcting errors or retyping pages, not when every day, every hour, counted. Better to get a flawed report out today than a perfect one tomorrow. Walter and Fred signed their approval.

But if Walter expected Krasňanský and Neumann to dash out of the door that instant, stuffing the report into the satchel of a messenger who would rush to Budapest as fast as a locomotive could take him, he was to be disappointed. The next day, Friday 28 April, the home for the elderly became the venue for a secret meeting of the Slovak Jewish leadership, with Neumann in the chair. They were in resistance mode, so the rules of illegal work applied: no names were to be used.

The two escapees were subjected to a final round of questioning from this group, called to defend the report like doctoral students summoned to defend a dissertation. One man, a lawyer, seemed incredulous that ‘civilised Germany’ was, in effect, executing people without due legal process. He returned to the point several times. Walter’s patience reached its limit. He sprang out of his chair and began to shout.

Back there, they are flinging people into the fire at this moment, he said. You need to do something. Immediately!

Fred tried to restrain him, but it was no good. Walter started pointing at individuals around the table, including the lawyer, accusing them of just standing there, like pillars of salt.

You, you, you—you’ll all finish up in the gas unless something is done.

Fred tried again to calm his young friend and eventually Walter’s shoulders slumped and he sank back into his chair.

After that, Krasňanský readied the document for dissemination. He got to work on a translation of the text into a language that would be comprehensible to the greatest number of people: it certainly would not go very far in Slovak. Krasňanský decided it would be most effective if it were written in German.

Meanwhile, there was an equally practical matter to attend to. April was drawing to a close; the workers’ festival of May Day was looming. That date tended to make the Slovak authorities anxious—they saw 1 May as a potential focus for anti-fascist activity—and so their habit had been to search the few remaining Jewish buildings, on the lookout for ‘Judeo-Bolshevik agitators’. Fred and Walter could hide no longer in the pensioners’ home in Žilina.


The Slovak Jewish leaders had arranged a safe house for them in the mountains, some fifty-five miles east of Žilina, in the town of Liptovský Svätý Mikuláš. Walter and Fred were given money to live on and, far more precious, false papers certifying them as pure Aryans of at least three generations standing. That status would give them complete freedom of movement around Slovakia. If they were on a train or in a restaurant that was raided by the police, there would be nothing to fear: these bogus documents were flawless.

Naturally, they were not in the name of Alfréd Wetzler or Walter Rosenberg.Those men were Jews and the subjects of an international arrest warrant. Instead, the papers verified the identity of two new men. Fred was to be ‘Jozef Lánik’, while Walter Rosenberg would be reborn as ‘Rudolf Vrba’. For Fred, the move would prove temporary: he would revert back to his original name as soon as he could. But for his friend, this was a change for good.

Rudolf Vrba was not an entirely new creation. There had been an influential Czech Catholic priest of that name who had died five years earlier, having built a reputation as an energetic antisemite: he had proposed a set of measures to secure the exclusion of Jews from Bohemian life. But the new Rudi, as he was to become, was not bothered by that association, if he was aware of it at all. (Nor, apparently, was he much fazed by sharing his new first name with the commandant of Auschwitz.) All that mattered was to be free of what, to him, was the Germanic taint of ‘Rosenberg’. He wanted to sever every connection with that supposedly ‘civilised’ nation.

Walter Rosenberg was no more. From now on, and for the rest of his days, he would be Rudolf Vrba, with a name that was impeccably Czech, carrying no hint of German or, for that matter, Jew.

The two men, reborn as Jozef and Rudi, headed for the mountains. Meanwhile, the work of their lives, the Auschwitz Report, was about to embark on a journey of its own.

The Vrba-Wetzler report would eventually reach the desks of Franklin D. Roosevelt, Winston Churchill and Pope Pius XII. Through a series of extraordinary diplomatic moves, it would lead to the saving of 200,000 Jewish lives.

This is an adapted extract from The Escape Artist: The Man Who Broke Out of Auschwitz to Warn the World, by Jonathan Freedland, published by HarperCollins

women's worst enemy

german history in russian mirror

Стрелец М.В. 

Фундаментальный труд российских коллег. 

Рец.: Хавкин Б.Л., Божик К.Б. 

Российское зеркало германской истории. ХХ век 

/ Б.Л. Хавкин, К.Б. Божик – М.: Новый Хронограф, 2021.– 384 с., ил.: 16 с.

В 2021 году в московском издательстве «Новый хронограф» вышла из печати монография профессора Б.Л. Хавкина и К.Б. Божик «РОССИЙСКОЕ ЗЕРКАЛО ГЕРМАНСКОЙ ИСТОРИИ. ХХ век». Авторы провели комплексный анализ отражения в зеркале российской исторической памяти тех проблем и событий российско-германской истории XX века, которые ранее находились на периферии исследовательского интереса, либо не включались в исследовательский процесс, либо явно поверхностно изучались. Проблемное поле книги органически вписывается в формирование культуры исторической памяти на всём пространстве Союзного государства Беларуси и России.

Ключевые слова: Германия, Россия, российско-германские отношения, историография, историческая память, имагология [новые слова и значения].

Сведения об авторе: Стрелец Михаил Васильевич, доктор исторических наук, профессор

Mikhail Strelets Fundamental work of Russian colleagues

In 2021, the Moscow publishing house “New Chronograph” published a monograph paper by Professor B. Khavkin and K. Bozhik “Russian mirror of German history. XX century”. The authors made a comprehensive analysis of the reflection in the mirror of Russian historical memory of those problems and events of the Russian-German history of the 20th century that were previously on the periphery of research interest, or were not included in the research process, or were superficially studied. The problematic field of the book organically fits into the formation of a culture of historical memory throughout the space of the Union State of Belarus and Russia.

Keywords: Germany, Russia, Russian-German relations, historiography, the historical memory, imagology.

В 2021 году в московском издательстве «Новый хронограф» вышла из печати монография доктора исторических наук, профессора Историко-архивного института Российского государственного гуманитарного университета (РГГУ) Бориса Львовича Хавкина и преподавателя Московского государственного лингвистического университета (МГЛУ) Кристины Богдановны Божик «РОССИЙСКОЕ ЗЕРКАЛО ГЕРМАНСКОЙ ИСТОРИИ. ХХ век». Монография состоит из введения, одиннадцати глав, заключения, именного указателя. Естественно, именной указатель имеет вспомогательное значение, создавая удобство для читателя. Остальные структурные компоненты имеют научную ценность. В этом убеждает внимательное ознакомление с их содержанием.

Во Введении раскрываются актуальность, предмет и объект исследования, его цель и задачи. Авторы объявили о своём намерении провести комплексный анализ отражения в зеркале российской исторической памяти тех проблем и событий общей российско-германской истории XX века, которые ранее находились на периферии исследовательского интереса, либо не включались в исследовательский процесс, либо явно поверхностно изучались. Проблемное поле книги органически вписывается в Год исторической памяти, который проходит сейчас в моей родной Беларуси.

Основной автор книги – Борис Хавкин. Он написал 10 глав, Введение, Заключение. Единоличный автор одиннадцатой главы – Кристина Божик. Здесь важно сказать, что если бы не кончина доктора исторических наук, профессора Ильи Семёновича Кремера, случившаяся в 2020 году, у Бориса Львовичабыл бы другой соавтор. Оба уважаемых московских профессора в 2018 году решили написать книгу об отражении в зеркале исторической памяти общности судеб России и Германии. После смерти И.С. Кремера завершала работу над книгой его ученица Кристина Божик.

Книга посвящена светлой памяти Ильи Семёновича. Для ушедшего от нас коллеги разрабатываемая в книге тема имела массу измерений. Значительная часть научного наследия Кремера связана с изучением анатомии германской внешней политики. Активный участник Великой Отечественной войны, он дошёл до Берлина. Представитель народа, которого постиг Холокост. В число жертв Холокоста вошли и евреи родного для него Гомеля. (Кстати, из города Рогачева Гомельской области происходят и предки Бориса Хавкина. В книге упоминается его дед Матвей Павлович Хавкин – советский партийно-государственный деятель, первый секретарь Биробиджанского обкома ВКП(б) ЕАО в 1934-1937 гг.).

Многие годы И.С. Кремер был задействован в институтах гражданского общества, сконцентрированных на российско-германский диалог, был активно вовлечён в общественную дипломатию на германском направлении. Обо всём этом мы говорили с этим человеком во время личных встреч. А их было немало.

Первая глава книги называется так: «”Особые пути” России и Германии, их отражение в культуре памяти».

Нет народа, представители которого не задумывались бы о его уникальной роли и предназначении в истории человечества. Ответов может быть только два: либо наличествует, либо отсутствует «особый путь». Это же касается Германии и России. Их «особые пути» рассматриваются в контексте общности судеб, в жёсткой привязке к принципу историзма, с учётом соотношения теоретического и обыденного сознания. «Особый путь» отождествляется с совокупностью жизнеспособных стратегий, призванных обеспечить конкурентоспособность общества. По существу, перед нами мегастратегия.

Стартовая точка дискуссии об «особых путях» – становление государств-наций, появление социального заказа на формулирование национальной идеи. Борис Хавкин убедительно доказывает следующий тезис: «Россия и Германия, идя своими “особыми путями”, шли навстречу друг другу. При всех различиях между этими странами, их история тесно переплеталась, давая миру высочайшие примеры взаимного притяжения и отталкивания – от «сходства национальных судеб» («Schicksalsgemeinschaft») до двух мировых войн ХХ в., в которых немцы и русские сошлись в смертельной борьбе».

Профессор РГГУ подробно разбирает творческую кухню процесса разработки концептуальных подходов в германском «царстве воздушном мечтательных грез». Алгоритм для этого процесса был задан такой: определить красную линию, за которую не должны заходить идеи особого германского исторического пути. Этот путь должен диалектически коррелироваться с общим германским. Подобная корреляция разнится, когда речь идёт о десятках германских государств, о единственном унитарном германском государстве, о единственном федеративном германском государстве.

С российским коллегой можно полностью согласиться в том, что «в наукообразной форме немецкие “мечтательные грезы” выражали направление германской историографии XIX–XX вв. под названием “Deutscher Sonderweg” – “Немецкий особый путь”. Оно состояло не только в поиске особенностей исторического развития Германии; сторонники немецкого “особого пути” пытались обосновать предопределенность развития своей страны историческими травмами, полученными нацией, ее отклонением от “нормального” исторического развития в процессе перехода от доиндустриальной эпохи к индустриальной».

Конечно, если сказал «А», надо сказать «Б». Где же наблюдались подобные отклонения? В процессе формирования гражданского общества и политической нации. Классический вариант формирования: давление масс и социальные революции. Именно он сработал в Туманном Альбионе, а также на родине Вольтера, Дидро, Монтескье. Но отнюдь не сработал на немецкой земле. Всё это приобретало плоть и кровь «сверху» в условиях абсолютизма. Представители указанного направления историографии выводили из подобного «своеобразия развития германской нации … особую и неизбывную веру немецкого народа в авторитет государства и личности “сильного” правителя». Исходя из такой констатации, эти идеологи прогнозировали долгосрочные «барьеры на пути формирования либеральной демократии в Германии в процессе и в результате ее объединения под эгидой Пруссии в Северогерманский Союз и затем в Германскую империю (Второй рейх)». На подобную концепцию существовал социальный заказ. Она «использовалась при объяснении феномена германского национализма, империализма, тоталитаризма и особенно национал-социализма (Третий рейх)». Московский профессор находит деструктивным стремление авторов концепции полностью исключить классический вариант.

Какова же указанная концепция в интерьере реалий начала ХХI в.? Идеологи объединённой Германии никак не видят её в новых реалиях. Хорошо известно, что «вновь объединенная Германия стала ключевым звеном европейской либеральной демократии, данная концепция потеряла политическую актуальность». К этому привело срабатывание жизнеспособной мегастратегии.

Конечно, всегда будет необходимость в объективном ретроспективном взгляде на немецкий «особый путь». Это – прямая обязанность историков, философов.

А вот в России в очередной раз происходит поиск «особого пути». Современные реалии никак не свидетельствуют о срабатывании жизнеспособной мегастратегии.

Московский учёный показывает, что «в России аналогичные немецким концепции предопределенности исторических судеб, пусть менее обоснованные теоретически и не имеющие единого названия, складывались с начала ХIХ в., со времен Н.М. Карамзина. Восходящая к Карамзину историографическая традиция весьма популярна в России до сих пор. Причем в ней прослеживается сильное влияние немецкой историософии».

Несомненна заслуга Б.Л. Хавкина в пионерском освещении роли идей, заимствованных у немцев, в модернизационных процессах в России. При этом особо выделяются петровская и ленинско-сталинская модернизации. С Борисом Львовичем следует полностью согласиться, когда он пишет: «Западничество Петра I и ленинский завет “учиться у немцев” способствовали модернизации России, достигнутой путем неимоверного насилия над нацией, которого не выдержал бы ни один другой народ: “у немцев шинели не по русской метели”, “что русскому здорово – немцу – смерть”».

Учёный прибегнул к системной подаче немецкого следа в российской историко-философской мысли. При этом демонстрируется чёткое различие между теоретическим и обыденным уровнем общественного сознания, между русофилами и русофобами. В монографии читаем: «Немец своим разумом доходит, а русский – глазами». Немцы издавна пытались «понять Россию умом». Эта германская попытка сильнейшим образом повлияла на русскую историко-философскую мысль – от создателей в ХVIII в. «норманнской теории» русофилов Герхарда Фридриха Миллера и Августа Людвига Шлёцера до отца «научного коммунизма» русофоба и антисемита Карла Маркса».

Подкупает желание историка-германиста основательно разобраться в сути «норманнской теории». Её авторы оцениваются сбалансированно. Сама теория рассматривается и сквозь призму «особых путей».

Что касается используемого в книге в отношении Карла Маркса выражения «отец “научного коммунизма”», то следует отметить такие моменты. Есть ранний Маркс. Есть поздний Маркс. Ранний Марк сглубоко диалектичен в своём восприятии социализма, коммунизма. Он вполне обоснованно называл их движением. У позднего Маркса коммунизм – конечная цель, что, несомненно, антидиалектично. Марксизм существовал, да, пожалуй, и сейчас существует как наука, как идеология, как религия. Беда России в том, что большевики-ленинцы взяли за основу позднего Маркса, марксизм как религию. При том, что Маркс открыто выражал ненависть к России. Поэтому не может не вызывать удивление наличие огромного количества памятников Марксу в родном для Бориса Львовича Отечестве. А сколько улиц, проспектов, площадей в России носят его имя! Будучи евреем по происхождению, он стал антисемитом по убеждению. С 1840-х гг. до настоящего времени на Маркса ссылаются антисемиты всех мастей.

«Во всех проявлениях идеологии “особого пути” как в Германии, так и в России непременно подчеркивались: особая роль верховной власти в управлении страной в противоположность западному демократизму; особая ментальность народа, характеризующаяся извечной и неизбывной его верой в авторитет правителя; особое уважение своей страны к духовной культуре, к „духовности“ в широком смысле, как противоположность западному прагматизму». 

Конечно, патриотический порыв в связи с вооружённым противостоянием между Антантой и Центральными державами усиливал антинемецкие настроения в России и антироссийские – в Германии. Однако «Первая мировая война не смогла уничтожить германофильство в России и русофильство в Германии».

Б.Л. Хавкин убедителен и оригинален в показе влияния Первой мировой войны на обе страны. Здесь, конечно, в центре внимания – первый опыт демократии. Выясняется причина краха демократических режимов. Корни краха выявляются в перманентном существовании очевидных и скрытых противоречий. Учёный подводит читателя к тому, что и в России, и в Германии всё шло [это глубоко сомнительно, именно всё] к возникновению тоталитарных политических режимов.

Конечно, в показе влияния Первой мировой войны на данные страны требуется предельная аккуратность. Здесь историки имеют дело с крайне противоречивым явлением. «И в России, и в Германииэта война расценивалась как начало и прообраз всех катастроф ХХ в. Большевизм и нацизм были обязаны своим возвышением именно этой войне». Вместе с тем мой российский коллега не видит оснований утверждать, что «цели участников войны выходили за рамки традиционного великодержавного мироустройства. И только режимам, возникшим на развалинах европейского довоенного порядка, предстояло перевернуть все прежние представления о политике».

Б.Л. Хавкин убедительно объясняет, почему «большевистский режим не только существовал значительно дольше, чем другие революционные режимы современности, но и пережил почти на два поколения тоталитарные системы, возникшие в Европе в ХХ в.». Для сравнения: нацистский «Третий рейх» просуществовал 12 лет.

Впечатляет научная смелость российского учёного, когда он стремится выявить общее [ныне статья] и особенное между гитлеризмом и сталинизмом в интерьере реалий 1933—1945 гг.

Хорошо известно, что «идеологические различия, в частности нацистский антисоветизм и антисемитизм, не помешали гитлеровцам активно сотрудничать со сталинским режимом в период с 23 августа 1939 по 22 июня 1941 гг. – от подписания германо-советского пакта о ненападении и секретного протокола к нему до нападения Германии на СССР. Это был, по определению Сталина, период “дружбы, скрепленной кровью”, которая, как он полагал, “имеет все основания быть длительной и прочной”». Российский учёный прекрасно разобрался в различии между советско-германским договором о дружбе и границе от 28 сентября 1939 года и советско-германским пактом о ненападении от 23 августа 1939 года. Он пишет: «Различие огромное. 23 августа Германия еще не напала на Польшу, и формально Советский Союз мог с ней заключать такой пакт, не становясь соучастником, – повторяю, формально, ибо знал о предстоящем нападении на Польшу. 28 сентября все было иначе: Германия была агрессором, и СССР заключал с ней договор о дружбе! Впоследствии Сталин в специальном (и позорном) сообщении ТАСС  29 октября даже подтвердил, что, по его мнению, не Германия, а Франция и Англия начали войну! С агрессором Сталин собирался дружить, хотя и не без корысти».

Главный дипломат нацистской Германии Риббентроп подписывал в Москве оба договора. Рейхсминистр иностранных дел дважды совершал визиты в СССР. У него были встречи со Сталиным и окружением вождя всех народов. Какими ему запомнились советские руководители?

Меня охватывает дрожь, когда я читаю такие строки: «Рейхсминистр иностранных дел вернулся в Берлин с самыми восторженными впечатлениями о Сталине». В своих воспоминаниях Риббентроп приводит высказывание сопровождавшего его в Москве данцигского гауляйтера Альберта Фёрстера, с которым он полностью согласен: «Я чувствовал себя в Кремле как среди старых “партайгеноссен” (товарищей по партии)». После восхищенных рассказов Риббентропа Розенберг записал в дневнике: «Большевикам уже впору намечать свою делегацию на Нюрнбергский партсъезд».

Сейчас ломается много копий, когда сравнивается идеология возглавляемых Гитлером и Сталиным партий. Современное руководство России категорически утверждает, что правившая в СССР компартия на корню, целиком и полностью, без всяких «но» и «если» отвергала нацизм. Борис Львович убедительно доказывает, что «в идеологии сталинской партии, непримиримой к любому инакомыслию, под влиянием сближения с гитлеровской Германией наметились существенные изменения в сторону ранее невиданной толерантности к нацизму». Мне бы хотелось, чтобы читатели внимательно изучили речь Председателя СНК СССР, Народного комиссара иностранных дел В.М. Молотова на Внеочередной пятой сессии Верховного Совета СССР 31 октября – 2 ноября 1939 года: «Идеологию гитлеризма, как и всякую другую идеологическую систему, можно признавать или отрицать, это – дело политических взглядов. Но любой человек поймет, что идеологию нельзя уничтожить силой, нельзя покончить с нею войной. Поэтому не только бессмысленно, но и преступно вести такую войну, как война за “уничтожение гитлеризма”, прикрываемая фальшивым флагом борьбы за “демократию”».

Создаётся впечатление, что Москва на многое закрывала глаза ради стратегического союза с нацистскойГерманией. Разумеется, что тем самым СССР вчистую проигрывал высший суд – суд совести и морали. Это – пятно, от которого сталинский режим не отмоется никогда.

Приведенное «высказывание Молотова полностью соответствовало тогдашней нацистской политической риторике, что с удовлетворением отмечал рейхсминистр пропаганды Й. Геббельс. Высказывания советских руководителей печатала главная нацистская газета ”Фёлькишер беобахтер”, а приказы Гитлера и речи Геббельса публиковались в органе ЦК большевиков газете “Правда”».

Свёртывание антифашистской пропаганды в СССР после договорно-правового оформления его стратегического союза с гитлеровской Германией аукнулось с началом Великой Отечественной войны. Среднестатистический красноармеец не был психологически готов к тому, чтобы убивать немца. Поэтому появился лозунг Ильи Эренбурга: «Убей немца!» Борис Львович подробно излагает, как работал этот лозунг, когда и почему пришлось его снять.

Учёный прослеживает, как «в историографии и массовом историческом сознании ФРГ пробивало себе дорогу осмысление зла, причиненного гитлеровским режимом, признание необходимости искупления преступлений, совершенных немцами против человечности». Автор стремится объяснить, почему всё это происходило так медленно. Профессор отмечает, что «восприятие устрашающей правды о “войне на Востоке” вызывало своего рода аллергию и у историков, и у широких слоев населения Германии». Многоплановые долгосрочные последствия имело следующее событие. «Выступая в бундестаге 8 мая 1985 г., президент ФРГ Рихард фон Вайцзеккер подчеркнул ответственность всех немцев за наследие прошлого: “Все мы, виновные или нет, старые и молодые, обязаны принять прошлое. Его последствия касаются всех нас, и мы отвечаем за него. Всякий, кто закрывает глаза на прошлое, становится слепым к настоящему”. Вайцзеккер назвал 8 мая 1945 г. Днем освобождения немцев от человеконенавистнической системы национал-социалистической тирании».

В монографии рассматриваются и ключевые вехи истории Германской Демократической Республики (ГДР) в контексте немецкого «особого пути». Власти ГДР до горбачёвской перестройки жёстко придерживались лозунга «Учиться у Советского Союза значит учиться побеждать!».

Профессор пришёл к выводу, что в современной германской историографии утвердился тезис о том, что «нацистская Германия вела против СССР войну на уничтожение, обусловленную политическими, экономическими и расово-идеологическими факторами». Этот вывод основан на результатах многочисленных фундаментальных исследований германских историков. Причем решающий прогресс в деле «преодоления» нацистского прошлого в ФРГ «был достигнут в пограничной зоне между историческим знанием и общественным сознанием».

Научная ценность второй главы заключается, на мой взгляд, в том, что в ней убедительно доказано финансирование Германией октябрьского переворота 1917 года в России. В рецензируемом труде читаем:«Октябрьская контрреволюция совершена в основном на кайзеровские деньги, полученные в качестве платы за выход России из войны с Германией … Наиболее известным человеком, через которого шло финансирование подрывной работы экстремистской группировки Ленина, был Александр Лазаревич Парвус-Гельфанд … Нам довелось ознакомиться с коллекциями московских архивов – Государственного архива Российской Федерации (ГАРФ) и Российского государственного архива социально-политической истории (РГАСПИ), содержащими материалы по исследуемой теме».

В третьей главе раскрыто отношение германской политической элиты к судьбе царской семьи в 1917-1918 гг. Б.Л. Хавкин впервые в российской исторической германистике поставил две проблемы. Одна из них касается предполагаемой взаимосвязи двух политических убийств – германского посла в Советской России графа Мирбаха и последнего российского самодержца Николая II (а также расправы над его женой, их детьми, врачом и слугами). Другая проблема касается непосредственной роли германского посла в получении большевиками «немецких денег» (к январю 1918 г. на поддержку большевиков Германией было выделено 40 млн марок).

Главная научная ценность четвёртой главы включает два аспекта. Здесь надо говорить о двух сторонах одной медали. В работе дана исчерпывающая оценка речи Гитлера перед германскими военачальниками от 3 февраля 1933 г. Речь кардинально расходилась со всеми официальными заявлениями миролюбивого характера, сделанными рейхсканцлером с 30 января по 2 февраля 1933 года. «Гитлер выступил перед главнокомандующими сухопутными силами и военно-морским флотом Германии через 4 дня после назначения рейхсканцлером. Следовательно, агрессивные планы Гитлера стали известны военному руководству рейха сразу же после прихода нацистов к власти. Но это лишь однасторона медали. Другая состоит в том, что 14 февраля 1933 г. конспект речи Гитлера перед генералами был зарегистрирован в Москве в секретариате главы Отдела международных связей Коминтерна и Секретаря Исполкома Коминтерна (ИККИ) О.А. Пятницкого. ИККИ, а значит советская разведка, имели о встрече Гитлера с военачальниками подробные сведения. Причем к “утечке” информации из квартиры Хаммерштейна имели отношение дочери генерала Мария-Луиза и Хельга, его адъютант Хорст фон Мелентин и, скорее всего, сам начальник войскового управления сухопутных сил рейхсвера». В пятой главе показано, каким было истинное отношение Сталина к вождю немецких коммунистов Эрнсту Тельману. Последний с 1933 по 1944 гг. находился в фашистских застенках. «19 марта 1940 г. Молотов направил секретарю Сталина А.Н. Поскребышеву для доклада генсеку немецкий рукописный оригинал и русский перевод письма Тельмана от 5 марта 1940 г., доставленного в советское полпредство в Берлине женой Тельмана. Ознакомившись с посланием председателя КПГ, ожидавшего “активного вмешательства русских друзей” в дело своего освобождения и рассматривавшего СССР как свою “новую родину”, кремлевский диктатор наложил резолюцию: “В архив. И. Сталин”. Эти слова сыграли роковую роль в судьбе Тельмана. Сталин не хотел омрачать советско-германскую “дружбу” просьбой к Гитлеру об освобождении руководителя немецких коммунистов».

Итог исследовательского процесса в рамках шестой главы не может не впечатлять. Проведён комплексный анализ проекта «Биробиджан» и плана «Мадагаскар». Итоговый вывод российского коллеги таков: «Если польско-нацистский план “Мадагаскар” был шагом на пути к уничтожению европейских евреев, то советский проект Биробиджан во время Второй мировой войны объективно способствовал их спасению. В этом их принципиальное различие».

Как можно оценить седьмую главу? В ней показано отражение советско-германских документов 1939-1941 гг. в исторической памяти. Профессор убедительно доказал, что нет абсолютно никаких оснований ставить под сомнение Постановление Съезда Народных Депутатов СССР от 24.12.1989 г. № 979-1 «О политической и правовой оценке советско-германского договора о ненападении от 1939 года». Два главных пункта настоящего документа были сформулированы таким образом: «6. Съезд констатирует, что переговоры с Германией по секретным протоколам велись Сталиным и Молотовым в тайне от советского народа, ЦК ВКП(б) и всей партии, Верховного Совета и Правительства СССР, эти протоколы были изъяты из процедур ратификации. Таким образом, решение об их подписании было по существу и по форме актом личной власти и никак не отражало волю советского народа, который не несёт ответственности за этот сговор. 7. Съезд народных депутатов СССР осуждает факт подписания “секретного дополнительного протокола” от 23 августа 1939 года и других секретных договоренностей с Германией. Съезд признает секретные протоколы юридически несостоятельными и недействительными с момента их подписания». К сожалению, в последние годы всё больше обозначается стремление историков, обслуживающих интересы правящего политического класса Российской Федерации, оправдать действия советской стороны в 1939-1941 гг. В этой связи полезно напомнить общественности факты, которые приводит в монографии Б.Л. Хавкин.

Восьмая глава – это по существу освоение научной целины. Впервые получила столь подробное освещение тема «Национальный комитет “Свободная Германия” и попытка создания германского антигитлеровского правительства на территории СССР». Без всяких купюр показана деятельность Национального комитета «Свободная Германия» (НКСГ) и Союза немецких офицеров (СНО). Автор чётко и ясно объясняет отказ самого высокопоставленного германского военнопленного Паулюса от вступления в НКСГ, раскрывает не известную ранее его связь с СНО. Представляется весьма важным следующий вывод историка: «Осуществленная под видом самороспуска ликвидация НКСГ и СНО на самом деле была реализацией плана Советского правительства, разработанного при поддержке КПГ».

В ходе работы над девятой главой Б.Л. Хавкиным выявлены цели, характер, масштабы сопротивления в рядах вермахта на Восточном фронте. Весьма удачно показана специфика германского военного Сопротивления. «Установлено, что участники германского военного Сопротивления, в основном выходцы из национально-консервативных кругов, по этическим мотивам первоначально никоим образом не отрицали Гитлера, нацизм, войну. Более того, они сначала приветствовали приход Гитлера к власти: на первый взгляд, нацистский диктатор во внешней политике преследовал параллельные национально ориентированным консерваторам цели, а во внутренней – стремился к сильному авторитарному государству. Германское офицерство было далеко от либерализма, демократии и пацифизма».

Десятая глава интересна тем, что в ней сформулирована оригинальная и в то же время убедительная авторская концепция при рассмотрении народного восстания в ГДР 1953 года. Капитально изучены все этапы в развитии историографии проблемы. Исчерпывающе показано состояние источниковой базы.

В одиннадцатой главе основательно выяснена роль Горбачёва в объединении Германии. Удачно прослежена борьба мнений в СССР по германскому вопросу на рубеже 1980 – 1990-х гг. Одни круги зациклились на «ускоренном объединении Германии». Другие мыслили отжившими категориями, ратуя за «использование военной силы для сохранения ГДР». Я полностью согласен с автором главы Кристиной Божик в том, что «в целом в действиях советского руководства по германскому вопросу (и в реакции на них влиятельной на тот момент части советской общественности) возобладали “перестроечные” тенденции».

Я хорошо помню то время. СССР находился в состоянии системного кризиса. Союз нерушимых республик свободных трещал по швам. Вполне понятно, что в основе действий правящей политической элиты «было желание выйти из системного кризиса». Но как? К сожалению, «путем поспешных шагов навстречу западным партнерам и новым возможностям. Эти намерения сочетались с неумением Горбачева сопрячь переоценку ценностей и масштабные уступки (хотя бы отчасти несомненно вынужденные) с защитой стратегических интересов СССР».

Вместе с тем автор пишет «об искреннем стремлении Горбачева преодолеть наследие “холодной войны” – никогда впредь не видеть Европу полем военного противостояния. Этому способствовало решение “германского вопроса” путем объединения Германии и превращение советского лидера в “лучшего немца всех времен”».

Cинтересом читается заключение. Вполне можно согласиться со следующей констатацией: «Украинский кризис и присоединение в 2014 г. Крыма к России привели к сворачиванию германо-российского межгосударственного диалога. Но, к счастью, российско-германский диалог историков продолжается. Германская история, как и прежде, отражается в российском зеркале. В этом отражении мы видим самих себя: наши события, проблемы, судьбы». Символично, что мое очное знакомство с Б.Л. Хавкиным состоялось на солидном научном мероприятии подобной направленности, на котором мы присутствовали в качестве участников. 23-26 октября 2019 г. на базе Липецкого государственного педагогического университета имени П.П. Семенова-Тян-Шанского состоялась Международная научная конференция «Международный диалог историков. Россия и Германия: проблемы межкультурного взаимодействия» (1990-2020 гг.)».

В архитектонику монографии органично вписались иллюстрации, полностью занимающие 16 страниц. Хотелось бы также отметить хорошее полиграфическое исполнение и высокий профессионализм московского издательства «Новый Хронограф».

Таким образом, значимость настоящего труда прослеживается по трём позициям.

Во-первых, авторы чётко обозначили важные проблемы, над которыми ещё предстоит работать научному сообществу.

Во-вторых, на базе данной монографии вполне можно разработать одноименный спецкурс для студентов исторических факультетов высших учебных заведений, обновив также содержание части лекций, читаемых студентам по общим курсам.

В-третьих, ряд выводов и оценок, содержащихся в монографии, даёт основание для внесения корректив в разделы учебных пособий по всеобщей и отечественной истории.

подробнее

The last known picture of Adolf Hitler, April 30, 1945

ист

Political anthropology

уровень тестостерона губернаторов связан со строгостью судебных решений

Чем выше уровень тестостерона губернатора, тем более жесткие наказания выносят судьи, работающие на вверенной ему территории. Это выяснили ученые НИУ ВШЭ и Мюнхенского университета.

В ходе исследования использовалась специальная методика определения уровня тестостерона по соотношению ширины и высоты лица (facial width-to-height ratio — FWHR). Более квадратное и широкое по форме лицо свидетельствует о более высоком уровне тестостерона у человека в период полового созревания и во взрослом возрасте. Это в свою очередь связано с агрессивностью, доминирующим социальным поведением, а также риском. Вычислить FWHR можно с помощью специальной формулы при наличии качественных фотографий лица человека крупным планом.

Изучение связи поведения с гормональными особенностями организма за пределами лабораторных условий представляет большие сложности. И здесь помогает тот факт, что тестостерон в подростковом возрасте отвечает за формирование костной системы, особенно развитие черепа. Соответственно о показателях гормона можно судить по форме лица. FWHR — это соотношение ширины скул (максимальное расстояние между левой и правой границами) к высоте верхней части лица (расстояние между верхней губой и самой высокой точкой века). Чем выше FWHR, тем выше уровень тестостерона. Для того, чтобы вычислить соотношение нужны хорошие фотографии и графический редактор, который позволяет считать длину линий в пикселях.

Исследователи исходили из того, что судебная система в России по факту не является независимой, региональные губернаторы имеют большое влияние на правоохранительные органы и суды. В русском языке даже существует специальный термин «телефонное право», означающий звонки служителям Фемиды от высокопоставленных лиц, которые могут повлиять на исход дела. Социологические исследования показывают, что «телефонное право» до сих пор живо, и практикуется среди судей.

Тест FWHR широко используется в науке. Исследования обычно проводятся среди мужчин, поскольку у женщин роль тестостерона в организме несколько другая. Лабораторные эксперименты подтверждают, что мужчины с более высоким уровнем этого гормона ведут себя агрессивнее и склонны к социальному доминированию. Есть исследования с использованием теста FWHR, которые показывают, как подобные черты влияют на принятие решений в деловой и экономической сфере. Например, доказано, что высокий уровень тестостерона генеральных директоров связан с финансовым мошенничеством. Также в ходе научных работ обнаружилась и положительная корреляция высокого FWHR со склонностью обманывать и ведением переговоров в бескомпромиссном стиле.

В 2012 году анализировались FWHR по фотографиям бывших президентов США. Была доказана позитивная связь маскулинных черт лица с амбициями и стремлениями к достижениям, агрессивной политикой и отсутствием склонности к гибкому и миролюбивому поведению.

В современной России главным популяризатором теории нордицизма (под именем «расологии») является публицист Владимир Авдеев. Свой вклад в расовую теорию внёс также политик и политолог Андрей Савельев, автор книги «Образ врага. Расология и политическая антропология» (2007 год). Публикации Авдеева и Савельева подвергнуты жесточайшей научной критике рядом учёных (например, известным антропологом В. А. Шнирельманом [have a look]

ism curious

на фотке:

Победный май 1945 года, освобождение Чехословакии. Рядом с офицерами Красной Армии - князь Карел VI Шварценберг, чешский фашист и борец с нацизмом. Его кузен князь Адольф Шварценберг в 1938 году вывесил на воротах своего частного венскoго парка табличку "Евреи приветствуются", а в 1939 отказался принять Гитлера в крумловском замке. Ещё один князь Шварценберг, Генрих, всю войну просидел в концлагере. Национал-социалисты конфисковали у Шварценбергов что-то около ста тысяч гектаров земли.

см.по дробнее

warning: после графиков там бред

Soviet displaced persons after ww2

О масштабах проблемы репатриации военнопленных и перемещенных лиц "Огонек" расспрашивал директора Международного центра истории и социологии Второй мировой войны и ее последствий Олега Будницкого

...только в вермахте и вспомогательной полиции в годы войны служили 1-1,2 млн советских граждан...

...за десятилетие, с 1943 по 1953 год, было осуждено свыше 350 тысяч человек, сотрудничавших с врагом. Подобные процессы прошли и в ряде европейских стран...

...под оккупацией оказались около 70 млн человек....

...Из одних только нацистских лагерей было освобождено свыше 1,5 млн военнопленных. Миллионы были угнаны на работу в Германию.... [точность статистики неахтёвая :(]

...На 1 марта 1946 года по Ялтинским соглашениям было возвращено 5 352 963 советских граждан, из которых 3 527 189 были гражданскими лицами и 1 825 724 — бывшими военнопленными. Это все репатриированные, оказавшиеся как в зоне действия Красной армии, так и на территориях, контролировавшихся союзниками. Из зон действия союзников поступили к 1 марта 1946 года 4 199 488 репатриантов (2 660 013 гражданских и 1 539 475 военнопленных). Эти цифры приведены в исследованиях, увы, покойного ныне историка Виктора Николаевича Земскова...

...По разным оценкам, за рубежом осталось примерно 500-700 тысяч человек, из которых свыше 31 тысячи были этническими русскими....

...известная история — выдача казаков-эмигрантов, служивших нацистам, их выдача оказалась за пределами соглашения между Сталиным и союзниками, потому что казаки не были советскими гражданами....отправили в спецпоселения на 6 лет и к 1955 году, когда прошла широкая амнистия, почти все они были свободны...

...Почти 58 процентов были сразу отправлены по домам — около 2,5 млн человек. Часть из вернувшихся, кто по возрасту принадлежал призыву, соответственно были призваны в армию — более 800 тысяч человек. Некоторые призваны еще в ходе войны, сразу после освобождения из немецких лагерей, так что они даже успели повоевать. Часть из подлежащих призыву, поскольку армия уже не нуждалась в таком количестве солдат, отправили в рабочие батальоны Народного комиссариата обороны. По сути это был принудительный труд — они восстанавливали шахты Донбасса и т.д.,— это около 600 тысяч человек. Часть была передана "в распоряжение НКВД", то есть оказалась преимущественно в лагерях — 272 867 человек (6,5 процента)....

...Самой большой группой беженцев в то время, кстати, были немцы — в общей сложности около 15 млн человек, которых изгнали из Польши, Чехословакии, миллионы бежали с востока на запад....

...через одесские транзитные лагеря прошло около 3 тысяч англичан и 2,5 тысячи американцев. В качестве помещений для репатриантов были выделены санатории, школы и жилые дома. Снабжались репатрианты по нормам довольствия Красной армии, включая денежное. Всего, кстати, через Одессу было репатриировано около 100 тысяч граждан 35 стран, больше всего французов — около 40 тысяч...

...В марте 1946 года оно [ведомство Голикова] оценивало их [перемещённых лиц] численность в 6,8 млн человек, в число которых входили и гражданские лица, и военнопленные. <...>

...В 1945-1946 годах СССР передал 24 544 англичанина и 22 481 американца и в 1945-1951 годах — 313 368 французов (включая пленных эльзасцев и лотарингцев). <...>

<...> По статистике ведомства Ф.И. Голикова, к 1 марта 1946 года было репатриировано 5 352 963 советских гражданина (3 527 189 гражданских и 1 825 774 военнопленных). Однако из этого числа следует вычесть 1 153 475 человек (867 176 гражданских и 286 299 военнопленных), которые фактически не являлись репатриантами, так как не были за границей <...>. Массовая репатриация фактически завершилась в первой половине 1946 года. В 1965 году в открытой советской печати были обнародованы официальные данные о количестве репатриированных советских граждан — 5 457 856 человек. Это была суммарная численность репатриантов и внутренних перемещенных лиц по состоянию на 1 января 1952 года....

дальше лирика
см также вики

the fourth political theory

начало интервью Умланда (целиком по ссылке, ниже)

Dugin has explicitly and implicitly expressed numerous times his deep appreciation for fascism – including institutions and representatives of the SS (Schutzstaffel), such as the occultist Forschungsgemeinschaft Deutsches Ahnenerbe (Research Society for theGerman Heritage of Ancestors) co-founded by Herman Wirth (1885-1981), orthe SS-Obergruppenführer Reinhard Heydrich (1904-1942) whom Dugin once called a “convinced Eurasianist”, thereby making Heydrich a precursor of his own International Eurasian Movement (Международное «ЕвразийскоеДвижение»). Dugin has enthusiastically predicted the rise of a Russian true“fascist fascism” in his article "Fascism – borderless and red". In some regards, he is – in doing so – similar to the Italian SS-admirer Julius Evola (1898-1974)whom Dugin read and who, like Dugin, criticised historic fascism for being insufficiently radical and not fascist enough. While the “neo-Eurasianist” is obfuscating his ideology as “conservatism” or a non-fascist “fourth political theory,” Dugin’s entire ideology is expressly fascist in that it aims for a radically new-born, ultra-nationalistic (though not ethnocentric) Russia and, indeed, world.

This interview was originally conducted for the Polish daily Rzeczpospolita, на сайте не нашол, но обнаружыл, что Волынь — лутший фильм 17 года, уже. Видимо про войну.

сабж в этом блоге

fuit ipsum quod futurum est

Der Tod in Venedig,

но об этом можно только мечтать

всё смешалось в доме О — обычный пример привычной лингвистической безответственности, отлавливаемой (по кр мере указываемой) встроенным грамарнаци мелкомяхкага слова,
как правильно?
Х всё смешал в доме О

Mann wrote to Adorno,

“The way things are developing is already clear. And we have rather gone beyond Brüning.”

Heinrich Brüning was the Chancellor of Germany from 1930 to 1932.

...Adorno concluded that the “culture industry,” ... was replicating fascist methods of mass hypnosis:

Lies have long legs: they are ahead of their time. The conversion of all questions of truth into questions of power, a process that truth itself cannot escape if it is not to be annihilated by power, not only suppresses truth as in earlier despotic orders, but has attacked the very heart of the distinction between true and false, which the hirelings of logic were in any case diligently working to abolish. So Hitler, of whom no one can say whether he died or escaped, survives. 

“Make America Great Again” is one of Trump’s many linguistic contortions [типа: жизнь до рождения, абортивная контрацепция или мужской аборт]

By the end of the century, the Frankfurt School was seen in many quarters as an artifact of intellectual kitsch

quid est quod fuit ipsum quod futurum est quid est quod factum est ipsum quod fiendum est (Ecc, 1:9)

At Weyrich's request William S. Lind wrote a short history of his conception of Cultural Marxism for The Free Congress Foundation; in it Lind identifies the presence of homosexuals on television as proof of Cultural Marxist control over the mass media and claims that Herbert Marcuse considered a coalition of "blacks, students, feminist women and homosexuals" as a vanguard of cultural revolution.

любопятная статейка:
CULTURAL COMMENT
THE FRANKFURT SCHOOL KNEW TRUMP WAS COMING
By Alex Ross , 

new Holocaust theory

рецензия на две книжки:

• Snyder, Timothy. 2010. Bloodlands: Europe between Hitler and Stalin. New York: Basic Books;
• Snyder, Timothy. 2015. Black Earth: The Holocaust as History and Warning. New York: Tim Dugan Books.

... концепцию о том, что холокост нельзя интерпретировать исключительно как порождение нацистского режима. Вместо этого Снайдер предлагает рассматривать геноцид евреев в нацистской Германии в контексте того, что можно назвать транснациональной историей насилия. Холокост в его интерпретации является продуктом ломки устоявшихся государственных, социальных и политических структур нацистским и советским режимами.

.... концепция является доминирующим элементом, в то время как фактический материал подается в качестве иллюстрации тезисов, вытекающих из его общей абстрактной концепции. Источники и факты сугубо вторичны по отношению к теоретической модели.

...Снайдер постоянно ссылается на желания, страхи, мнения и даже мысли Сталина для объяснения истории СССР и Восточной Европы (Snyder 2010, xi, 75, 105, 157, 313, 339, 366, 370). При этом если другой американский историк, Стивен Коткин, поставивший своей исследовательской целью «залезть Сталину в голову», чтобы понять его мыслительный процесс, изучил все доступные ему опубликованные и архивные документы за авторством Сталина (Kotkin 2013; Kotkin 2014), то Снайдер – делающий, по сути, аналогичные заявления – не включает в свои работы ни одного аналогичного источника. Утверждения вроде того, что «Сталин хотел, чтобы СССР оставался на имперской стадии истории, сколько бы долго она ни продлилась» (Snyder 2010, 157), что уже к январю 1945 г. «Сталин знал, какого рода Польшу он хочет построить» (Ibid., 313) или что к началу 1950-х гг. Сталин считал советских евреев «скрытыми американскими агентами» (Ibid., 362) приводятся как прописные истины без каких-либо отсылок к источникам.
[это оч интересный пассаж, недавно был в Сахарнице, и там некий политолог на полном сурьёзе грил, что некий фильм перевернул мировоззрение Андропова]

...Как можно объяснить популярность «Кровавых земель» и «Чернозема», которую они получили, несмотря на спекулятивный характер и негативные рецензии в профессиональных изданиях? Мое предположение заключается в том, что эти работы вошли в идеальный резонанс с доминирующими формами исторического воображения, которые сложились в западном обществе применительно к советской истории.

...сталиноцентричность Снайдера достигает уровня советской пропаганды 1930-х – начала 1950-х гг.

«Это гений, философ, это человек, умеющий мыслить абстрактно. У него первоклассный ум. Он сидит неподвижно, словно паук в центре своей паутины, но у этой паутины тысячи нитей, и он улавливает вибрацию каждой из них. Сам он действует редко. Он только составляет план. Но его агенты многочисленны и великолепно организованы».

в общем: сабж — маленький? американский путен

Review of two books of Alexander Dugin

• Dugin, Alexander. Eurasian Mission: An Introduction to Neo-Eurasianism. London: Arktos, 2014.180 pp.
• Dugin, Alexander. The Fourth Political Theory. London: Arktos, 2014. 212 pp.

The first of the two books by Alexander Dugin reviewed here, Eurasian Mission, is what its subtitle says, “An Introduction to Neo-Eurasianism,” where “Neo-Eurasiansim,” a commonly accepted name for Dugin’s ideology, is considered a form of fascism by a number of experts of right-wing extremism. Dugin himself uses both “Eurasianism” and “Neo-Eurasianism” almost interchangeably, thus explicitly implying his ideology’s kinship to Eurasianism, the interwar Russian émigré movement that was openly anti-Western and argued that Russian culture was closer to Turanian, rather than European, cultures. However, Dugin’s Neo-Eurasianism has very limited relation to Eurasianism, having its roots largely in the Western intellectual traditions such as Integral Traditionalism, National-Bolshevism, and imperialist geopolitical theories.

читать дальше

зы:
Arktos has established itself as the principal publisher in English of the writings of the European “New Right” school of political thought (including original translations of works by its luminaries Alain de Benoist, Guillaume Faye and Pierre Krebs). We have also issued the first translations into English of the prominent Russian geopolitical thinker Alexander Dugin, who has served as an adviser to Vladimir Putin, as well as several works by the noted Italian traditionalist philosopher, Julius Evola. Our books have garnered praise from across the political spectrum, from the pages of The American Conservative to AdBusters. In April 2013, the noted paleoconservative magazine The American Conservative ran a praiseful review of our collection of essays by Prof. Paul Gottfried, one of the principal paleoconservative thinkers, entitled War and Democracy. Likewise, excerpts from our book by the Finnish radical ecologist, Pentti Linkola’s Can Life Prevail?, were included in issue 95 of the famed countercultural magazine AdBusters, which was published in May/June 2011, simultaneously with its first calls for what became the Occupy Wall Street movement. Arktos has also begun publishing works by members of the growing identitarian youth movement that has just recently arisen and begun flourishing throughout Europe.

читать дальше

watching euro

как грил ас пуш кин: спор фошыздофф меж собой
Россия Украине — 2 место,
Украина России — 1.
Кто победил?
Есть у меня тайное подозрение, что ничья, и первого места не дали телефонным правом, но 1.х красноречиво.

А что по этому поводу скажут Левада, ВЦиОМ и ФОМ? Интересно же

Eurovisionsschlagerfestivalen 2016
Как ни странно, Денис Майданов (1из 5.жу ри.ру) проголосовал за Польшу

ЗЫ
листая страые страницы: совпадение — (не) думаю

Rosenberg diary

Обнаружили дневник Розенберга, вдохновителя антисемитизма Гитлера

The diary starts in 1934 and spans a 10-year period in the life of Rosenberg, who had a sizable influence on Hitler but was less well known than other aides like Heinrich Himmler and Joseph Goebbels, whose diary has also been found. Rosenberg also wrote “The Myth of the Twentieth Century,” a book that espoused Aryan supremacy and anti-Semitic beliefs and was second in sales only to Hitler’s book, “Mein Kampf,” during the Nazi period.

The diary has been published, in German, by the Holocaust Museum and a typed transcript, also in German, has been posted online by the museum, which said it hoped that it would be analyzed further by historians and other scholars.

The Devil’s Diary: Alfred Rosenberg and the Stolen Secrets of the Third Reich

сабж слева от т Гитлера, в шляпе

interesting observation

это из книжки про Тьюринга, которая настолько хороша, что даже перевод, выполненный на минус кол, не останавливает
imho:
лапотники = почвенники/нацеги,
а квакеров вполне приличные жытели
зы: из перечисленных могу себя идентифицировать как

• сокопивца
• нудиста и
• сексуально озабоченного

Mussolini’s movement sprang from deeply patriotic sources

Тут любопытно, что автор футурист, а теория (если имеет смысл) и практика капитально архаичны, причём у всех: марксова ленинова (пролетарскага) социализма, фашизма и национального социализма (нацизма).

The first recorded political fascio was the Fascio Operaio founded by Garibaldi at Bologna in 1871, a vaguely Socialist affair. Many other political Fasci followed, always meaning some kind of leftist grouping. 

Filippo Tommaso Marinetti, Italian modernist author of 

• the Futurist Manifesto (1908) and later the co-author of 
• the Fascist Manifesto (1919)

We glorify war,’ he declared, as ‘the sole hygiene of the world. [сука, если поп-росту]

11 лет разницы — практически = времени существования третьего рейха
тем не менее, Италия, Германия жывы/здоровы, а СССР почил

s.o.s.

Я стоял в дверях небольшого зала, где происходило очередное заседание еврейской секции Московского отделения Союза писателей (существовала когда-то такая секция!). После гибели Михоэлса я почему-то вбил себе в голову, что непременно — хоть и не знал даже языка — должен принять участие в работе этой секции. Я явился принаряженный, при галстуке (часть мужского туалета, которую я всю жизнь ненавижу лютой ненавистью), и где-то в глубине души чувствовал себя немножко героем, хотя и пытался не признаваться в этом даже себе самому. И вдруг Маркиш, сидевший на председательском месте, увидел меня. Он нахмурился, как-то странно выпятил губы, прищурил глаза. Потом он резко встал, крупными шагами прошел через весь зал, остановился передо мною и проговорил нарочито громко и грубо:

— А вам что здесь надо? Вы зачем сюда явились? А ну-ка, убирайтесь отсюда вон! Вы здесь чужой, убирайтесь!.. Я опешил. Я ничего не мог понять. Еще накануне при встрече со мной Маркиш был приветлив, почти нежен. Что же случилось? Я повернулся и вышел из зала, изо всех сил стараясь удержать слезы огорчения и обиды. Недели через две почти все члены еврейской секции были арестованы, многие — и среди них Маркиш — физически уничтожены, а сама секция навсегда прекратила свое существование. И теперь я знаю, что Маркиш — в ту секунду, когда он громогласно назвал меня "чужим" и выгнал с заседания,— просто спасал мне, мальчишке, жизнь.

Из книги Александра Галича "Генеральная репетиция"
1974 год
12 июля 1952 года был вынесен приговор по делу Еврейского антифашистского комитета. 12 августа все осужденные, кроме профессора-физиолога Лины Штерн, были расстреляны.

Подробнее

destination

Эти книги сын Марины привез из детского лагеря. Не взял тайком из библиотеки - спас от огня. Мальчик рассказал - из старых изданий в лагере решили устроить прощальный костер в конце смены, два дня сушили, потом сложили в кучу, перед тем, как поджечь, попросили детей собрать в лесу ветки - чтобы лучше горело. Ребенок, воспитанный на трепетном отношении к книгам, от таких действий взрослых был в шоке. Спасти решил самое ценное - рассказы о войне.

Марина, мама ребенка: «Мы уже который год подряд участвуем в бессмертном полку, мы каждый праздник 9 мая, с детьми, с портретами - это уже правнуки воевавших в те годы - выходим на это шествие и 9 мая для нас - семейный праздник. И, наверное, поэтому ребенок воспринял это событие очень обостренно».

Антипатриотичное действие случилось там, где его меньше всего можно было ожидать - в лагере, который гордо носит имя прославленного российского адмирала Нахимова. Это специально отведенное в лагере имени Нахимова место для прощальных костров в конце смены. А это то самое пепелище, в котором сгорело около 60 старых книг. Еще уцелели некоторые обугленные страницы с фрагментами текста. Судя по нескольким строчкам - эта книга рассказывала о морских путешествиях. Сам непедагогичный акт публичного сжигания книг в детском лагере не отрицают. Но утверждают - замысел был другой. После недавнего небольшого пожара в соседнем лагере сюда поступило указание - срочно избавиться от легко воспламеняющегося хлама. Осмотр книжного склада показал - его содержимое детям принесет вреда больше, чем пользы.

Светлана Бочкарева, медицинская сестра детского оздоровительного лагеря им. адмирала Нахимова: «Там невыносимый запах пыли, плесени, грибка. Их даже в руки брать опасно, не то, что где-то хранить. Жизнь замечательных людей, биографии Горького, Добролюбова».

По словам директора лагеря, книги собирались упаковать и вывезти. Но контроль за процессом упустили. Автора циничного файер-шоу установить пока не удалось.

Марина Нелюбина, директор детского оздоровительного лагеря им. адмирала Нахимова: «Для меня это тоже кощунство. Я по образованию филолог, учитель русского языка и литературы. Поэтому для меня это тоже кощунственные вещи. И я буду разбираться - кто дал указание сжечь книги. Утилизировать - да. Сжигать – нет». [целочку из себя строить, самое время, но такова традиция]

Перед всеми, кого эта история оскорбила - директор извинилась. Какое наказание понесет виновник - еще не решила. Сегодня в лагерь заехала профильная патриотическая смена моряков и кадетов. Сжигать книги в прощальном костре ей точно не предложат - все, что нужно, уже утилизировали.