Showing posts with label время. Show all posts
Showing posts with label время. Show all posts

Wednesday, March 5, 2025

papa

Only One Pope Lived to Older Than Francis

Папа Римский Франциск - второй по возрасту Папа в истории


Папе Римскому Франциску (который сейчас находится в больнице в тяжёлом состоянии) уже 88 лет - и это делает его вторым по возрасту Папой в истории! Старше был только Лев 13: он прожил 93 года, 25 из них он занимал верховную должность в иерархии католической церкви (что, кстати, далеко не рекорд)

Pope Francis remains in critical but stable condition, according to the latest medical report. In recent days, hundreds of worshippers have gathered at masses in Buenos Aires to pray for his recovery. At 88, the Argentine Pontiff is the second-oldest Pope in history to have held office. Only one other Pope has served to a later age than Jorge Mario Bergoglio.

Leo XIII holds the record as the oldest reigning Pope, reaching the age of 93. His papacy spanned 25 years, from 1878 to 1903. However, the longest documented tenure belongs to his predecessor, Pius IX (1846–1878), who led the Church for over 31 years before passing away at 85 years and nine months. It is believed that only Saint Peter, the first Bishop of Rome, served longer—approximately 34 years.

Tuesday, December 31, 2024

to morrow

Какой год начнётся завтра?


2025? Для нас, как и для жителей большей части стран мира да!

Но не для всех! В арабских странах завтра будет 1446 год, в Иране - 1406, в Китае - 4722, а в КНДР - 114! Есть и набор других забавных исключений - все они на карте!

Monday, November 27, 2023

time

Wooden hourglass 3

11 невероятных фактов о времени, не укладывающихся в голове

О статье


23 ноября 1963 года в телеэфир Би-би-си вышла первая серия научно-фантастического сериала "Доктор Кто" (Doctor Who) о приключениях пришельца с планеты Галлифрей, путешествующего во времени и пространстве. За прошедшие десятилетия британский сериал обзавелся многомиллионной армией поклонников по всему миру, превратившись в по-настоящему глобальный культурный феномен. 

К 60-летию культового телешоу редакция BBC Future подготовила серию материалов, посвященных физике, психологии и истории времени. Взяв эти публикации за основу, Русская служба Би-би-си решила тоже напомнить своим читателям, почему не стоит «думать о секундах свысока». Ведь время — это куда больше, чем может показаться на первый взгляд.

Ниже собраны 11 абсолютно научных (и совсем не фантастических), но оттого ничуть не менее - а пожалуй, даже более ошеломляющих фактов о времени.

1. Восприятие времени зависит от вашего родного языка


Закройте глаза и представьте время в виде вектора, начинающегося в какой-то точке. В каком направлении этот вектор развернут? Горизонтально или вертикально?  А может, время для вас вообще никакая не линия, а выглядит совершенно по-другому.

Ответы на эти вопросы у носителей разных языков, скорее всего, будут разными. Язык вообще во многом определяет восприятие времени. Например, в английском, как и в русском, прошлое описывается как нечто, «лежащее» позади нас, будущее — впереди, а время в целом чаще всего изображается в виде горизонтальной линии, направленной слева направо.

А вот для носителей китайского языка время чаще всего выглядит как вертикальная линия, на которой будущее находится ниже прошлого.

Греки и вовсе воспринимают время как понятие трехмерное — оно может быть «большим», его может быть «много», но привычное нам выражение «долгое время» для грека не имеет смысла.

В удаленном поселении австралийских аборигенов под названием Пормпуравве время вообще не зависит от положения человека в пространстве, поскольку всегда течет в одном и том же направлении: с востока на запад.

Язык, который мы используем для описания течения времени, отражается и на том, как мы запоминаем информацию и мыслим в целом.

2. Когда жизнь нашей Вселенной подойдет к концу, прошлое и будущее перестанут существовать


Как и мы с вами, ход времени тоже меняется по мере старения, только в данном случае — речь о старении Вселенной. Принято считать, что «стрела времени», идущая из прошлого в будущее, берет свое начало в момент Большого взрыва.   

На заре Вселенной ее энтропия (то есть уровень случайности, неоднородности материи, «космического беспорядка») была очень мала. Однако по мере формирования галактик энтропия стала нарастать, как бы задав времени направление. Именно поэтому разбить свежее яйцо и перемешать содержимое не составляет никакого труда, а вот собрать скорлупу обратно из осколков и разделить смесь белка и желтка практически невозможно.

Чем закончится история Вселенной — неизвестно, однако одна из гипотез утверждает, что когда энтропия материи достигнет своего максимума (материя окончательно перемешается, то есть любая ее упорядоченность исчезнет), стрела времени потеряет смысл и направление.

Продолжая нашу аналогию, можно сказать, что к тому моменту все яйца во Вселенной уже будут разбиты, и происходить больше будет нечему.

3. Есть версия, что без времени невозможен вообще никакой сознательный опыт


Мы можем считать — следовательно, мы существуем. Течение времени — словно удары невидимого сердца жизни — оказывают влияние на каждый момент нашего сознания.

Время и личность неразрывно связаны: даже человек, находящийся в глубокой пещере, в полной темноте, продолжает следовать внутренним часам своего организма — так называемым циркадным ритмам.

По словам Холли Андерсен, изучающей философию науки и метафизики в Университете Британской Колумбии, потеря чувства времени может серьезно повлиять на то, как мы себя воспринимаем. Без погруженности в поток времени получить какой-либо осознанный опыт невозможно в принципе, уверяет она.

Ведь само формирование личности неразрывно связано с ходом времени, поскольку любой опыт откладывается в памяти в виде воспоминаний. Со временем эти воспоминания начинают вас формировать. 

4. Стопроцентно точных часов не существует


По мере развития технологий метрологи (не путать с метеорологами!) изобретают все новые способы, как можно более точно следить за ходом времени, аккуратнo отмеряя секунды, минуты и часы.

И хотя их последнее изобретение, атомные часы, по точности существенно  превосходят все ранее изобретенные приборы, даже они не идеальны.

На самом деле на Земле вообще не существует «абсолютно правильных» часов. Фактически процесс определения времени по сей день основан на сопоставлении показаний множества часов, отсчитывающих время по всему миру.

В каждой стране есть собственная Национальная лаборатория времени, которая регулярно отправляет данные своих часов в Международное бюро мер и весов в Париже. Уже там, исходя из всех этих цифр, вычисляется средневзвешенное значение текущего времени.

А значит, можно констатировать, что время — это изобретение человека.

5. Ощущение времени непрерывно создается у нас в голове


Наше восприятие находится под непрерывным воздействием целого ряда факторов, важнейшие из которых — память, концентрация, эмоциональное состояние (в каждый конкретный момент) и общее ощущение, что время имеет некое пространственное воплощение.

Восприятие времени укореняет нас в нашей ментальной реальности. Время лежит в основе не только того, как мы организуем свою жизнь, но и того, как мы ее проживаем. С одной стороны, это в некоторой степени позволяет нам контролировать свои переживания. Например, избавиться от ощущения «проносящейся мимо жизни», лучше всего помогает фактор новизны.

Многочисленные исследования показывают, что в восприятии людей, занятых монотонными, повторяющимися, рутинными действиями, время летит быстрее.

6. Жители XXII века - уже среди нас (но это не значит, что они прибыли из будущего)


Иногда может показаться, что ждать XXII века еще очень и очень долго, и к тому моменту на Земле будут жить какие-то еще даже не родившиеся поколения.

А между тем, уже сейчас среди нас ходят сотни тысяч будущих жителей XXII века людей, которые своими глазами увидят фейерверк, возвещающий о наступлении нового 2100 года. Ребенку, родившемуся в 2023 году, еще не исполнится и 80-ти. Так что в долгосрочной перспективе и прошлое, и будущее нам куда ближе, чем может показаться на первый взгляд.

Семейные связи позволяют нам находиться и от прошлых, и от будущих столетий «на расстоянии одного прыжка».

7. Любой может угодить в воронку времени


Время не всегда течет с одинаковой скоростью для всех. Время вообще целиком располагается у нас в голове.

Автомобиль буксует, кажется, целую вечность, во все стороны разбрызгивая гравий — но абсолютно не сдвигаясь с места. Время замедляется почти до полной остановки, и в этот момент наше сознание инстинктивно «ныряет в кротовую нору» — просто в целях самосохранения. В подобных случаях стресс может заставить мозг ускорить внутреннюю обработку информации, чтобы помочь нам пережить какую-то жизненно важную ситуацию.

Когда работа мозга нарушается (например, в случае эпилепсии или инсульта),  он может тоже начать выкидывать временные трюки — ускорять время или полностью останавливать его ход.

Некоторые люди, например спортсмены, могут даже специально тренировать свой мозг, чтобы в нужный момент создавать искажение времени усилием воли.

Например, когда серфер в идеальный момент ловит волну. Время — довольно хрупкая иллюзия. Одно мгновение — и любой из нас может оказаться в измененной реальности.

8. Переводу часов весь мир обязан одному конкретному человеку


К переводу часов на лето — так называемому летнему времени — можно относиться по-разному. Конгресс США уже не первый год подумывает отказаться от этой идеи, а в России часы уже перестали переводить несколько лет назад.

Однако, вне зависимости от вашего отношения к переводу часов, самим существованием этой идеи мы обязаны одному, совершенно конкретному человеку: британскому строителю по имени Уильям Уиллетт. В годы Первой мировой войны в Британии остро ощущалась нехватка угля, а именно на нем работали первые электростанции.

Решение проблемы угольного дефицита казалось строителю очевидным: перевод часов на летнее время фактически означал, что «лишний» час светового дня становился рабочим, уменьшая таким образом потребность в освещении  промышленных цехов.

Эта простая логика казалась столь очевидной, что убедить политических лидеров Британии Уиллетту не составило никакого труда, и дважды в год вся страна — а за ней и почти весь мир — начали переводить часы в целях экономии. Мера оказалась настолько эффективной, что в годы Второй мировой Британия пошла еще дальше и, чтобы сэкономить на электричестве, временно перешла на «двойное летнее время», опережающее время по Гринвичу на целых два часа.

Тут, к слову, не лишним будет напомнить, что, хотя Гринвичская обсерватория располагается в Лондоне, время по Гринвичу (GMT) остается неизменным и от перевода часов никак не зависит. 

В результате парадоксальным образом время в Гринвиче (то есть обычное лондонское время) и время по Гринвичу не совпадают почти семь месяцев в году - с конца марта по конец октября.

9. На самом деле никто из нас не живет в настоящем времени


Читая эти слова, легко предположить, что в этот момент мы находимся в настоящем времени, «прямо сейчас». Однако это не вполне так. Чтобы убедиться в этом на простом примере, представьте, что вы разговариваете с человеком, сидящим напротив вас за столом.

Визуальная информация о движении губ собеседника, конечно же, достигает вас раньше, чем звук его голоса (по той простой причине, что скорость света несравнимо больше скорости звука). Однако мозг синхронизирует эти каналы так, чтобы они совпадали.

Впрочем, даже это еще не самое удивительное. В теории — на основании исключительно математических расчетов — известные нам законы физики допускают, что иногда время может вообще течь в обратном направлении. Правда, происходит это только на микроскопическом, квантовом уровне, когда энтропия конкретной замкнутой системы уменьшается.

10. Дни на Земле становятся всё длиннее из-за притяжения Луны


Возможно, вы будете удивлены, если узнаете, что Луна, постоянный спутник нашей планеты в ее бесконечном вращении вокруг Солнца, очень медленно и почти незаметно удаляется от Земли.

Каждый год расстояние между ними увеличивается примерно на 1,5 дюйма (3,8 см), что столь же медленно и незаметно удлиняет земные сутки. Происходит это под влиянием лунной гравитации. Притяжение вращающейся Луны вызывает на Земле приливы и отливы. В результате трения воды об океанское дно вращение нашей планеты понемногу замедляется. Луна же за счет этого приобретает дополнительную потенциальную энергию, поднимаясь на все более высокую орбиту, то есть все дальше отдаляясь от Земли.

Из-за постепенно замедляющегося вращения за последние три с половиной столетия (с конца XVII века, когда начались регулярные наблюдения) каждые сто лет земные сутки удлиняются примерно на 1,09 миллисекунды (или, согласно другим подсчетам, на 1,78 миллисекунды).

На первый взгляд эта крошечная величина может показаться незначительной, но нужно помнить, что процесс этот продолжается уже 4,5 млрд лет, в течение которых эти изменения продолжают накапливаться.

11. Далеко не для всех сейчас идет 2023 год


Для многих непальцев эта статья публикуется не в 2023-м, а в 2800 году - во всяком случае именно таков порядковый номер текущего года в непальском календаре Бикрам Самбат. Различные этнические группы в Непале используют по меньшей мере четыре разных календаря, а вся страна намеренно на 15 минут рассинхронизирована со стандартными часовыми поясами.

Разные культуры отсчитывают текущий год от разных отметок — с соответствующим расхождением результатов. К примеру, в июле отмечалось наступление 1445 года по исламскому календарю, в то время как для иудеев идет уже 5784-й. В Мьянме сейчас идет 1384 год, в Таиланде — 2566-й, а в Эфиопии, где год длится целых 13 месяцев, — все еще продолжается 2016-й.

Friday, July 8, 2022

life is new

будем жить в другом мире: где причиной стал ковид, где Украина, где просто так получится — никто не знает. 

Парламент Нидерландов одобрил закон о работе из дома. За этим может последовать вся Европа

6 июля 2022

Если и сенат Нидерландов согласится, право на работу из дома в стране будет прописано в законе

Парламент Нидерландов одобрил закон, который даст право на работу из дома сотрудникам многих предприятий. Не исключено, что этот прецедент повлечет за собой революцию в трудовом законодательстве по всей Европе.

Если с парламентом согласится и сенат, Нидерланды станут пионером в легализации работы "на удаленке", плюсы которой во время пандемии коронавируса оценили многие работники по всему миру.

Юристы считают, что примеру Нидерландов тогда, вероятнее всего, последуют и соседние страны, а значит трудовое законодательство по всей Европе радикально изменится.

Законопроект об удаленной работе внесли на рассмотрение парламента представитель проевропейской партии D-66 Стивен Ван Веенберг и Сенна Маатуг из Партии зеленых.

В соответствии с ним сотрудники получают возможность обратиться к работодателю с просьбой о работе из дома, если характер их деятельности это позволяет, и работодатели обязаны рассмотреть эту просьбу.

Некоторые мировые компании по собственной инициативе уже перевели сотрудников на гибридный график, позволяющий им часть недели работать из дома. Например, прошлым летом такую возможность получили 73 тысячи сотрудников швейцарского банка UBS. На этой неделе его флагманский офис в Лондоне объявил, что сдает в субаренду два этажа из-за резкого сокращения потребности в рабочем пространстве.

В апреле этого года самый крупный банк Франции BNP Paribas разрешил 132 тыс. своих сотрудников пополам делить работу из офиса с "удаленкой" по крайне мере до 2024 года.

А когда в начале июня Илон Маск потребовал от сотрудников своей автомобильной компании Tesla вернуться в офис на полную неделю или уволиться, крупнейший профсоюз Германии IG Metall заявил, что поддержит любого, кто не захочет подчиниться требованию предпринимателя.

Власти Германии также заявляли о планах законодательно закрепить право на работу из дома. В январе министр труда Хубертус Хайль говорил , что пандемия подтолкнула работодателей к большей гибкости и правительство планирует воспользоваться этим, чтобы создать "современные правила для мобильной работы в Германии". Хайль тогда заверил общественность, что новая нормативно-правовая база для этого скоро появится.

"У меня нет сомнений в том, что законодатели по всему миру решат пристально присмотреться к закону в Нидерландах и задумаются о возможности ввести подобные нормы в своих странах", - сказал британскому изданию Telegraph юрист Мартин Лафф из компании Vinson and Elkins.

Работа из дома - не единственный способ улучшить баланс между работой и личной жизнью для трудоустроенных граждан, который после пандемии решили рассмотреть работодатели и правительства разных стран.

Так, в Британии в рамках полугодового эксперимента 70 компаний предоставили своим сотрудникам возможность работать четыре дня в неделю при сохранении полной зароботной платы.

Ранее подобный эксперимент в течение нескольких лет проводился в Исландии и был признан успешным.

Thursday, June 30, 2022

Are men and women spending their time equally?

тут ссылка

Gender Differences in Time Use Across Age Groups


The last decades have seen remarkable progress towards gender equality in how men and women spend time in multiple activities. Since the 1970s, women have entered massively into the labor force, while men have significantly increased their participation in domestic tasks, especially in childcare activities. However, research reveals that women remain more actively involved than men in housework and childcare and less active in employment, leading to women’s disadvantages in income, health, and stress levels. Previous studies found that gender gaps in time spent on paid work and domestic chores augment during early adulthood and early/middle adulthood, which are life stages in which partnership and parenthood transitions are most common. How gender gaps in the use of time change over the entire life – from childhood to old age – is less studied, especially from a cross-national perspective.

In a new study, Joan García Román (Centre d’Estudis Demogràfics) and Pablo Gracia (Trinity College Dublin) use large-scale cross-national time-diary data from the Multinational Time Use Study covering the period from 2005 to 2015 to examine gender differences in time use by age groups. The study makes three main contributions to the literature: First, it encompasses regions that have been commonly omitted in previous comparative literature, such as East-Central Europe (i.e., Hungary) and East Asia (i.e., South Korea). Second, it examines time-use patterns from adolescence (10-17 years old) to old age (65 years old and older). Third, it examines, not only paid work, housework, care work and leisure in general, but also other key markers of men’s and women’s health and well-being over their life course: sleeping, personal care, eating, and studying.

Their results show that gender gaps in time use are small in essential activities such as sleeping and meals, moderate in leisure time, and highest in paid work (with men doing more of it) and domestic work (with women doing more of it). Yet, these gender gaps were largest in South Korea, Hungary, and Southern Europe (more in Italy than in Spain). Western Europe (i.e. France, Netherlands) showed intermediate gender gaps in time use. Anglo-Saxon countries (more in Canada than the US and UK) and Finland showed the lowest gender differences in time-use patterns.

From a life-course perspective, gender gaps in housework and care work were largest in the adult population over 29 and 44 years old, narrowing substantially among the elderly (from 65 years old onward). Italy, and especially South Korea, exhibited the largest gender gaps in domestic work, while Canada and Finland presented smaller gaps for these age groups in these activities. Furthermore, gender gaps in paid work were largest during early/middle and middle/late adulthood (aged 30-44 and 45-64), and this was especially true for the Netherlands.

Overall, the study shows that age and gender intersect strongly in affecting time-use patterns but also that the national context plays an important role in shaping gender-age interactions in time use allocation. Policy and cultural contexts can critically shape the opportunities that men and women encounter to engage in different activities with key well-being and health implications across age-specific life stages.

Source

Monday, April 26, 2021

MARRIAGE COUNTERFACTUALS IN JAPAN

VARIATION BY GENDER, MARITAL STATUS, AND TIME


Family demographers have long been interested in the debate surrounding changes in the marriage institution, associated with concepts such as the deinstitutionalization of marriage and the Second Demographic Transition. These perspectives focus on alternatives to traditional heterosexual marriage (what can be termed the external context of marriage), such as lifetime singlehood, same-sex marriage, and non-marital cohabitation. In research co-authored with Erik Bond and Ann Beutel, recently published in Demographic Research, we take a different perspective on this debate by focusing on what we term the internal context of marriage, or how social, economic, psychological, and personal dimensions of the marriage experience are perceived by relevant stakeholders (i.e., men and women, comparing those currently married vs. never married).

Using cross-sectional Japanese data from the 1994 National Survey on Work and Family Life and the 2000 and 2009 National Survey of Family and Economic Conditions (NSFEC) (combined N = 8,467), we construct unique measures of this internal context, which we call “marriage counterfactuals”. These measures gauge how people perceive that marriage, or the lack thereof, may have altered their lives.

Why Japan?


Japan is an interesting setting for several reasons. Being the first non-Western country to industrialize, it experienced many of the same economic changes and some similar demographic changes as those in the West (e.g., increasing delays in marriage and rates of lifetime singlehood). However, unlike Western countries, Japan witnessed limited changes in some other social spheres. One notable example here is the family sphere – engagement in alternatives to traditional marriage remains rather culturally limited or legally unavailable (as in the case of same-sex marriage).

Japan is also an interesting setting because it maintains a highly gendered division of household labor within marriage, with men still playing the role of intensive breadwinner and women the role of homemaker. Starting in the 1990s, a time period covered by our data, the Japanese economy experienced a significant downturn and prolonged recession. Ensuing changes in the labor market made it difficult for young men to find suitable employment to realize the breadwinner role.

Because marriage and fertility in Japan are closely related, failure to realize marital intentions is concomitantly linked to failure to meet fertility intentions. Having a fertility rate that is well below replacement level for many decades, and facing the reality of having one of the oldest population age structures in the world has significant implications for Japan’s demographic future. Thus, understanding how relevant stakeholders perceive marriage in Japan’s marriage market (especially during a period of considerable economic change and labor market restructuring) is of considerable interest.

Analytical Strategy for the Study


Our sample consisted of people aged 20 to 49. The marriage counterfactual measures used for our study came from a series of survey items that asked respondents to indicate how they perceived that their life would be different (on five dimensions, captured by separate survey items) if they had a marital status that differed from the one they held at the time of the survey. These items concerned change in dimensions such as social respect, emotional security, living standard, freedom, and overall satisfaction. Specifically, married respondents were asked to imagine their life (on the above dimensions) if they had gone unmarried. Non-married respondents, in turn, were to imagine what it would be like to be married. Previously-married respondents were not used in the analysis as they were not asked these questions.

These variables were measured on a 5-point Likert scale, with the following categories: “Much Worse,” “Somewhat Worse,” “Same,” “Somewhat Better,” and “Much Better.” To facilitate the analysis of the pooled data, we coded the variables so that higher values indicate that married life is viewed more as a benefit than single life, and lower values indicate the reverse (that married life is viewed more as a cost than single life). To avoid awkward phrasing, as a shorthand, we use terminology related to the idea of “benefits of marriage” to describe our results.

Findings Related to Marriage Counterfactuals


Figures 1 through 3 show the distribution of marriage counterfactual measures for, respectively, the full sample, by marital status, and by gender.

For the entire sample (Figure 1), as well as across marital statuses and genders, respondents generally perceived ’emotional security’ and ‘overall satisfaction’ as benefits of being married, ‘personal freedom’ as a cost of being married, and ‘respect from others’ as unaffected by marriage. Compared to never-married respondents, currently married respondents were more likely to see ‘living standard’ as a marriage benefit (Figure 2). In comparison to women (Figure 3), men were more apt to view ‘respect’ and ‘emotional security’ as marriage benefits, while women perceived ‘standard of living’ as more of a benefit (consistent with the prevalence of the man-as-breadwinner/woman-as-homemaker household division of labor and the Japanese labor market’s general discriminatory environment toward women).

Figure 1. Distribution of Counterfactual Marriage Measures

Figure 2. Distribution of Marriage Counterfactual Measures by Marital Status

Figure 3. Distribution of Marriage Counterfactual Measures by Gender

Logistic Regression Analysis


We also conducted a series of ordered logistic regression models to examine the determinants of the marriage counterfactual measures, the dependent variables in our analysis. The main independent variables of interest were measures of gender, marital status, and time period; we also controlled for education, employment status, urban upbringing, and home-ownership. We estimated models for the pooled sample as well as separate models by gender and by marital status. More detailed results are available in the article version of our research.

Our main findings were that perceptions of the marital benefits worsened over time. This is consistent with deteriorating economic conditions and the general assertion that marriage and work/the division of labor are deeply connected in Japanese society. Furthermore, never-married respondents tended to view marriage in more favorable terms than their married counterparts (particularly with regard to freedom and respect from others). Finally, with the exception of the standard of living dimension, men viewed marriage benefits more favorably than women. However, to our surprise considering the man-as-breadwinner role, we find that both men and women viewed marriage benefits less favorably. This may be a result of the general worsening of the marriage market in Japan related to the deteriorating economic situation or to rising income among single women.

Conclusions


Based on our research, we end with four concluding thoughts.

First, despite some dimensions of marriage continuing to be viewed in favorable terms, the key change is that marriage benefits are being viewed less positively over time. In conjunction with other research on family-related attitudes in Japan, this suggests that ideas about marriage there are experiencing substantive change. Thus, it is especially important to consider, as we have, the marital perceptions not only of those who are already married, but also of those who will shape the future of the institution: the not-yet-married.

Second, the internal context of marriage – perceptions of standard of living, respect from others, emotional security, freedom, and overall satisfaction – are important and generally overlooked aspects of the marriage institution. The focus on the external context of marriage and the preoccupation with marriage deinstitutionalization, as well as diversity in family forms, largely ignores these factors, giving an incomplete picture of changes in modern marriage.

Third, gender differences in our analysis make it clear that the traditional division of household labor (i.e., the man-as-breadwinner/woman-as-homemaker model) continues to be influential in Japan.

Fourth, relatedly, in spite of structural changes to the economy and labor market, cultural beliefs regarding traditional marriage persist. We wonder whether this situation will continue or whether, conversely, new partnership forms will begin to gain ground in Japan, a place where such alternatives currently go against the cultural grain.

Authres' Short Bio


Martin Piotrowski is an Associate Professor of Sociology at the University of Oklahoma. He received his PhD in sociology from the University of North Carolina at Chapel Hill and was trained at the Carolina Population Center (CPC). His research focuses on aspects of rural-to-urban migration, marriage and fertility, and familial and gender attitudes especially in parts of Asia and most recently parts of Europe. He has done research in several countries including Thailand, Nepal, China, Japan, and Poland and has explored topics involving inter-generational and family relations, household structures, and life course transitions. He has published widely in sociology, family, and demography journals.

Erik Bond is an Assistant Professor of Sociology at Miyazaki International College. He received his PhD in sociology from the University of Oklahoma. His research has focused on marital and gender attitudes in Japan and international-comparative contexts, particularly as they interplay with macro cultural, labor, and policy regimes over time. He has special interest in the use of novel statistical methods for revealing latent values in large data sets. He also works as an LGBTQ+ and diversity advocate in southern Japan.

Ann M. Beutel is an Associate Professor of Sociology at the University of Oklahoma. She received her PhD in sociology from the University of Minnesota. Her research has focused on the influence of social location on values, attitudes, and expectations of adolescents and adults and on the relationship between gender and experiences in education and the labor market. She has carried out her research using data from a number of countries, including the United States, Nepal, South Africa, and Japan.

Tuesday, January 19, 2021

an Anthropology of Time

Ssorin-Chaikov, Nikolai.

Two Lenins: A Brief Anthropology of Time. 

The Malinowski Monographs.Chicago: HAU books, 2017. ix + 153 pp. $25.00 (paper). ISBN 978-0-9973675-3-9.

For an anthropologist who writes about time, everything is a potential manifestation of temporality. But Nikolai Ssorin-Chaikov takes this fascination with time even further by (basically) telling us that temporality never comes alone. In fact, any temporal modality could be seen as “temporal multiplicity,” as an assemblage of differently structured and differently directed orientations in time and, occasionally, space. This approach opens up a dizzying yet undoubtedly exciting perspective on historical events and ethnographic practices. For instance, this is how Ssorin-Chaikov sums up his discussion of a shipment of grain that young Armand Hammer brought to Russia to alleviate the famine of 1921: “First, the matter that was being given is time. Second, this time was simultaneously many different times. It was the time of the gift, but also the time of credit, the time of the market in the United States, and the time of possible Soviet future. ... But this identity of different times also happened in the context of multiple temporalities in the aftermath of the Russian Civil War, and the ecological time of peasant agriculture, caught by drought. Other factors to consider are the ecological and market time of the Soviet New Economic Policies” (p. 43).

Two Lenins does mention that Hammer’s gift of grain was a commercial transaction properly compensated, but this precise historical characteristic does not really upset the author’s overall argument since the main contribution of the book has little to do with the detailed unfolding of these different times and temporalities. Instead, the primary concern in this and other cases is “What is the time in which these different times exist at the same time?” (p. 11). The author unpacks this problem of simultaneity by linking the concept of
gift with the concept of modernity. Again, the story about Hammer’s visits to Russia is paradigmatic here: through multiple readings of the same historical episode, the author passionately argues that what actually matters is not the transaction itself but its spirit, or, to use Ssorin-Chaikov’s description, the gift/ness of the transaction. It is precisely these long-term relations of relatedness, reciprocity, and, often, dependency generated by the gift/ness that allows Ssorin-Chaikov to detect different rhythms, chronotopes, and time categories that participants of the gift exchange bring with them. The gift/ness, then, emerges as a structuring structure, as a tool for organizing experiences and expressions. Together with time, it functions as a metaphor of modernity, too, and the book’s overall goal seems to be in exploring how modernity understood as “a form of time” coincides with modernity understood as “a gift form” (pp. 122, 98).

The emphasis on the form is not accidental; the book is an exploration of formal affinities and distinctions, and it is perhaps hardly surprising, then, that Two Lenins is not really about two Lenins.The double-figure (or is it a spirit?) of Lenin is a narrative ploy, a formal pretext that gives the author a narrative backbone for stringing together a series of vignettes about Hammer’s visits to Vladimir Lenin’s Russia and Ssorin-Chaikov’s own ethnographic visits to an Evenki settlement in Siberia, where he met another “Lenin,” a local man whose mimetic reproductions of Lenin’s gestures earned him his nickname. Using these ethnographic and historical materials as a springboard for his conceptual analysis of change and exchange, Ssorin-Chaikov offers an intense and informative engagement with mostly Anglophone theoretical scholarship on gift, time, and modernity.

In his introduction, the author warns the reader that the book is a “thought experiment.” Thisis certainly true. Two Lenins is a good example of the experimental anthropological research that was pioneered almost thirty years ago by the contributors to Writing Culture: The Poetics and Politics of Ethnography (1986). Abandoning the Geertzian “thick description” of ethnographic encounters, this form of anthropological scholarship usually forefronts the self-reflexivity of the ethnographer, ever so careful about documenting his own intellectual genealogy and epistemological embeddedness. In a few cases, Ssorin-Chaikov offers nuanced and creative ethnographic accounts of the time he was given and the time that was taken away from him in the field. Yet predominantly,his interests are elsewhere: he warns the reader a couple of times that his main preoccupation is methodology. Indeed, in Two Lenins, Ssorin-Chaikov is more concerned with mapping the intellectual belonging of his analytical categories. A proper classification of the gift of (Soviet) modernity—is it Maussian or Hobbesian?—appears to be more pertinent than an explanation of how exactly “gift forms” became the privileged conceptual tool for framing, say, Hammer’s commercial transactions, or the Evenki’s experience of the Soviet government’s modernization programs. 

It appears that this penchant for a formalist exploration of temporalities is driven—at least to some degree—by the timing of the author’s ethnography. The field-based research among the Evenkiwas done 25–30 years ago (in 1988–89 and 1993–94), and the latest ethnographic materials come from 2006 when the author co-organized a museum exhibit on gifts to Stalin in Moscow. No doubt, the archival nature of these materials encourages the author’s retrospective look, interested in seeing larger historical trends and bigger ethnographic outlines. It pushes toward a very particular form of narration, too. As Ssorin-Chaikov mentions at some point, “to see the speed of anything” one has toslow down: moving in the same speed with the objects that we study would be nothing but stillness(p. 76). This observation could be applied to the book as a whole: Two Lenins is a slow book. Theauthor takes time to re-turn and re-visit the already discussed places, events, and dialogues in order to re-frame and re-consider them, producing in the end discursive “assemblages of repetition anddifference” (p. 82). There is a certain serenity to these cycles of ruminations, though. There is evena certain disarming irony of misrecognition that they exhibit, too: Despite being decidedly archival,the author concludes the book by situating his research within the anthropology of the contemporary,that is, within the anthropology that turns “toward the study of ‘here and now’ rather than ‘far-away’and ‘timeless’” (p. 126).

So, what do we learn in the end from this incessant striving to temporalize recent and distantSoviet experience vis-à-vis anthropological theories of gift and time? Ssorin-Chaikov’s overallconclusion is solid, if not surprising. Like other scholars of modernity before him, he convincinglyclaims that “modernity as time” helps to avoid the usual hierarchicality of development: the operatingcategories are not  modern vs. premodern anymore, but  modern vs. modern (p. 128). “Modernity astime” ends up being modernity as a sequence of times. A linear progression from one stage of socialdevelopment to another is replaced here by a “movement from one form of alternative and truemodernity to another” (p. 128). To put it simply, Soviets were modern, too. 

While sharing this uncompromising passion for multiple modernities and temporalities, I do want to point out at least one instance of stability in this sea of temporal changes: the storming of the Winter Palace, which marked the start of Bolshevik Revolution, did not happen on October 23 1917, as the book claims (p. 3). This “turning point of the turning point”—to use Ssorin-Chaikov’s own expression—was reached two days later, on October 25; in spite all the attempts to temporal zeit otherwise.

Serguei Alex. Oushakine, Princeton University

Tuesday, December 22, 2020

Tuesday, July 21, 2020

Watershed on Three Levels

Billari

THE COVID19 ERA REPRESENTS A DISCONTINUITY IN HISTORY THAT WILL LEAVE ITS MARK ON SOCIETY, FAMILY AND INDIVIDUALS. IT WILL AFFECT SOCIAL COHESION, SOCIETAL ATTITUDES TOWARDS RISK AND OTHER GENERATIONS, PHENOMENA THAT WILL REMAIN OVER TIME AND BE STUDIED BY SOCIAL SCIENTISTS


by Francesco Billari, Dean of the Faculty, Full Professor of Demography, Bocconi University

There are historical moments that have a strong influence on individuals, households, and societies. The Covid-19 pandemic, and its spread during the early months of 2020, starting from China and East Asia, moving to Southern Europe towards the rest of the world, will be one of these moments - a watershed. History will refer to the post-Covid-crisis era, and scholars, social scientists in particular, will try to seek the impact of what happened (as well as to reconstruct what happened), for decades. To use a well-entrenched idea in the social sciences, the Covid-19 pandemic is a discontinuity in our history. What can we say about the consequences of this crisis on societies, and in particular on social cohesion? While it is clearly too early to answer this question, we can try to characterize these consequences according to a ‘standard’ three-fold view that social scientists frequently adopt, distinguishing between macro-level, meso-level, and micro-level consequences.

On the macro-level, societies are likely to be shaped by the economic consequences and policy reactions to the crisis, in particular concerning their openness and interconnection. Covid-19 hit in a period of uneven economic development. The backlash against economic and political globalization and the rise of ‘sovereignism’ as a response to perceived uncertainty were there before the crisis. It is therefore easy to imagine that, without explicit changes and interventions, the Covid discontinuity is bound to accelerate the push against having more open and interconnected societies, with nationalist, if not localist, political reactions. Higher levels of sovereignism within societies could become a challenge, more likely a risk, for social cohesion in the whole world. This is even more important for Europe—where the EU is ideally bound to the idea of an ‘even closer union’. Not by chance have policymakers such as Angela Merkel and Emmanuel Macron jointly pushed for unprecedented moves that change the economic functioning of the EU in order to defend, at least within the union, societal openness and interconnection.

At the meso-level, social and family networks will also be shaped by the crisis, in particular given the fact that Covid-19 spreads through close contacts—many of which have happened within the family, household or other residential contexts, as well as at work. Physical distancing, with the reduction of the strength of network ties, has been widely used a policy response. The presence of strong family ties including co-residence and contacts across generations has been hypothesized as an important risk factor for the spread of Covid. Strong network ties have moved to the digital world, for those who could afford it, i.e. those not on the wrong side of the digital divide. As a consequence, the Covid-19 discontinuity is likely to become a crucial push towards the digitalization of social and family networks—digital ties will become social ties in an irreversible way.

At the micro-level of individuals, impacts are likely to be shaped by the Covid crisis in different ways according to their age and socio-economic status (as well as their place of residence). While older individuals have suffered the heavier health burden of the virus in the hardest-hit areas, children and youth have suffered high social (through the physical closure of schools and universities) and economic consequences even in areas that have been less hit by the health crisis. Every individual who passed away because of the pandemic left a number of family members bereaved. Moreover, the negative consequences of the crisis were less buffered by the disadvantaged at all ages. As a discontinuity, the pandemic will change the trajectories of individuals in ways that will need to be studied for years, and that are likely to change attitudes towards risk and other generations.



The potential social consequences of the Covid-19 crisis at the level of societies, networks and individual are likely to be negative, except perhaps for the boost to the digitalization of life. The negative impacts may be more important for frailer societies, households, and individuals. For these reasons, policymakers and key stakeholders, including business leaders, must intervene, using the best available evidence, in order to limit, or hopefully cancel, the threat to social cohesion that the pandemic constitutes.

Wednesday, May 6, 2020

Gender-asymmetric time allocation and divorce

Published on N-IUSSP.ORG May 4, 2020

A US-West Germany comparison


Daniela Bellani, Gøsta Esping-Andersen

Examining couples in both the United States and western Germany, Daniela Bellani and Gøsta Esping-Andersen find lower divorce risks when the division of unpaid work is more balanced. This suggests that more gender-egalitarian arrangements tend to reinforce, rather than weaken, couple relations in both countries.

Background


There was a time when the prevailing opinion about family relations was that couple specialization (men working for pay, women staying at home) was optimal for both welfare maximization and partnership stability (Becker, 1981). One would accordingly predict rising divorce rates as women move into paid employment and pursue lifelong careers. The link between women’s new roles and divorce has fueled a large number of empirical studies, but as Özcan and Breen’s (2012) overview concludes, the causal link is far from clear. There is, however, evidence that the conventional male breadwinner model is losing its stabilizing influence on partnerships (Pampel, 2011). And studies implementing a dyadic approach suggest that partner similarity in terms of attitudes, preferences, and behavior increases relationship satisfaction. This, in turn, should positively influence partnership stability (Hohmann-Marriott, 2006).

In this article, we focus on two countries, western Germany and the US, from the mid-1980s to the end of the 2000s. Over this period the crude divorce rate in western Germany increased from 2.1% to 2.3% while in the US it decreased from 5% to 3.7% (United Nations, various years).

Norms and the multiple equilibrium approach


How partners evaluate the quality of their relationship in terms of task allocation is largely determined by prevailing gender role norms, but these are not stable over time. As long as the traditional male breadwinner model was the dominant norm, it was associated with a high degree of marital stability. The revolution of women’s roles has eroded this normative equilibrium, however. What are the consequences of this cultural change in terms of marital instability?

Our study aims to answer to this question. While most studies focus primarily on women’s employment status, we focus on couple (dis)similarities in time allocation to work, i.e. whether they are more or less egalitarian in the division of paid work and unpaid domestic labor. It is, of course, of key importance that we can identify variations in the predominance of traditional or gender-egalitarian norms. To this end, we consider how gender norms vary across countries and over time. As to the first dimension, we compare two countries: one, western Germany, with more traditional gender values, and the other, the United States, with greater gender-egalitarianism (Pampel, 2011). As to time trends, in the period from the mid-1980s until the end of the 2000s, we see a common trend toward gender egalitarianism (Schober & Stahl, 2014; Schwartz, 2010).

Main findings


Using data from the German Socio-Economic Panel (SOEP) and the US Panel Study of Income Dynamics (PSID), we distinguish three time periods between the second half of the 1980s and the end of the 2000s to proxy shifts in gender role attitudes. We measure the level of dissimilarity in (un)paid work as the (absolute) difference in the number of weekly hours spent by the husband in (un)paid work minus time spent by the wife.

Disregarding period change for the moment, a simple U.S. – western German comparison brings out clear differences in the link between partners’ (dis)similarities and divorce risks (see also Bellani et al, 2018). In Germany, between the end of the 1980s and the end of the 2000s, we observe a stabilizing effect of adopting a dissimilar division of unpaid domestic labor. Put differently, German partners who adopted the more equal division of unpaid work were also at greater risk of divorce. This was not the case in the U.S., where we observe a stability premium for couples who share unpaid work more equally.

Turning to the influence of changing gender role norms across time (from the mid-1980s to 2010), we find clear evidence of rising divorce risks among American couples who adopt a more unequal division of work, unpaid domestic labor especially (Figure 1). In other words, in tandem with period shifts in favor of more gender-egalitarian norms (Pampel, 2011), U.S. couples who adopt more gender-symmetric arrangements reap a statistically significant stability dividend.
фиг Вам 1
The results for the United States confirm the prediction that gender egalitarianism will foster greater partnership stability. Not so much in the earliest period (the late 1980s), when we observe no significant divorce effect associated with the degree of dissimilarity in the division of labor. In recent decades, however, higher levels of gender dissimilarity in paid and in unpaid work have been associated with higher divorce risks. For instance, in the latest period considered, if the difference between the partners’ weekly hours in paid work increases by 10 hours, the probability of divorce increases by about 0.20 percentage points, while an equivalent increase in the dissimilarity of time spent on domestic tasks raises the risk by about 0.60 percentage points. In short, couples who move towards greater gender equality also enjoy more stable relationships.

The patterns that we observe for western Germany are different, although the trend is the same. In the earliest period, couples with a more unequal gender division of domestic tasks tend to be more stable. This ‘traditionalism premium’ is now weakening, however, and in the most recent period (2002-2009) gender inequality in domestic work is no longer associated with greater couple stability. For western Germany, in the first period, a 10-hour increase in the dissimilarity of time spent in unpaid domestic work was associated with about a 0.45 percentage point decrease in the probability of divorce, whereas in the most recent period the level of dissimilarity is no longer associated with a difference in marital stability.

To conclude, our analyses seem to provide support for the prediction that when social norms move towards greater gender egalitarianism they also appear to produce greater couple stability.

A final note


The meaning of nonmarital cohabitation differs in the two countries. Western Germany has a modest level of cohabitation, and fertility is strongly associated with marriage (Le Goff, 2002). In the United States, nonmarital cohabitation has become common, but it tends to be short-lived and is clearly not equivalent to marriage (Heuveline & Timberlake, 2004). For this reason, we do not believe that our results are significantly affected by potential bias in the selection into marriage.

References

  • Becker, G. S. (1981). A Treatise on the Family. Cambridge, MA: Harvard University Press.
  • Bellani, D., Esping Andersen, G., & Pessin, L. (2018). When equity matters for marital stability: Comparing German and US couples. Journal of Social and Personal Relationships, 35(9), 1273-1298.
  • Bellani, D., & Esping‐Andersen, G. (2020). Gendered Time Allocation and Divorce: A Longitudinal Analysis of German and American Couples. Family Relations, 69, 207-226.
  • Heuveline, P., & Timberlake, J. M. (2004). The role of cohabitation in family formation: The United States from a comparative perspective. Journal of marriage and family, 66(5), 1214-1230.
  • Hohmann-Marriott, B. E. (2006). Shared beliefs and the union stability of married and cohabiting couples. Journal of Marriage and Family, 68, 1015–1028.
  • Le Goff, J. M. (2002). Cohabiting unions in France and West Germany: Transitions to first birth and first marriage. Demographic Research, 7, 593-624.
  • Özcan, B., & Breen, R. (2012). Marital instability and female labor supply. Annual Review of Sociology, 38, 463–481.
  • Pampel, F. (2011). Cohort changes in the socio-demographic determinants of gender egalitarianism. Social Forces, 89, 961–982.
  • Schober, P. S., & Stahl, J. F. (2014). Childcare trends in Germany: increasing socio-economic disparities in East and West. DIW Economic Bulletin, 4(11), 51-58.
  • Schwartz, C. R. (2010). Earnings inequality and the changing association between spouses’ earnings. American journal of sociology, 115(5), 1524-1557.

Monday, April 22, 2019

living on the wrong side

...reshaping social schedules in ways that promote sleeping may have non-trivial effects on health and economic performance ...

Friday, September 14, 2018

Jet lag, a problem of managerial neurology

Джетлаг, это не часть ГУЛага. Это если в лоб, а если по лбу: все мы немного Алёши.
Китай всегда был и остается
в одном часовом поясе

Замминистра экономического развития Сергей Горьков на форуме призвал изменить отношение к региону, чтобы Дальний Восток для России стал ближним. «Не дай бог», — грустно пошутил глава Российского союза промышленников и предпринимателей Александр Шохин.

Традиционно значительная доля участников форума прилетает из европейской части России. После долгого перелета и смены часового пояса многие москвичи не могут скрыть усталости. А местные чиновники лишь посмеивались — в кои-то веки подстраиваться приходится не им.

Но форум проходит всего лишь три дня в году.

Все остальное время жителям восточной части России приходится ориентироваться на московское время, хотя разница во времени с российской столицей составляет от шести до девяти часов. Виной тому политическая централизация, при которой без одобрения Москвы иногда невозможно решить важные вопросы.

При этом федеральные чиновники обязаны уделять внимание развитию региона. Внимание Москвы к Дальнему Востоку проявилось еще 11 лет назад, когда президент Владимир Путин сообщил, что саммит АТЭС 2012 года будет проводиться во Владивостоке.

После чего в регион потекли деньги. В 2012 даже создали специальное министерство по развитию Дальнего Востока. Оно стало первым ведомством, занимающимся вопросами одного конкретного региона. Спустя пять лет Путин и назвал «подъем Сибири и Дальнего Востока» национальным приоритетом на весь XXI век. На Восточном форуме в этом году он вновь повторил это.
+ учения
«Это связано с восходом и закатом солнца и с формой нашей планеты. Ни то, ни другое пока, наверное, изменять не нужно. Пусть все будет как есть, а людям надо больше заниматься физической зарядкой. И тогда они будут хорошо себя чувствовать вне зависимости от смены поясов», — посоветовал Трутнев
«Моя штаб-квартира будет одновременно располагаться и в Москве, и в Хабаровске, и во Владивостоке», — говорил теперь уже бывший министр по развитию Дальнего Востока Александр Галушка.
Весной 2018 года антропологи отправились на Дальний Восток, чтобы исследовать, как такая разница во времени влияет на управление страной и на жизнь периферийных регионов в целом. Карасева провела месяц в Магадане, а Момзикова — во Владивостоке. Исследователи опросили в общей сложности более 100 человек...

Антропологи изучали в том числе влияние временной разницы на повседневный быт людей, а также не только рабочие, но и родственные и дружеские связи. Поскольку идет устойчивая миграция людей с Дальнего Востока, то у многих местных жителей есть родственники и друзья в европейской части России. Это привело к тому, что жители восточных регионов знают время по двум часовым поясам.

Похожее исследование в 2016 году провел центр городской антропологии КБ «Стрелка». Как выяснили ученые, жители Дальнего Востока недовольны тем, что им приходится подстраиваться под европейское время.

Решить проблему с часовыми поясами порой предлагают и другим способом — не регионы приближать к столице, а столицу перенести на Дальний Восток.

К примеру, в августе 2017 года с таким предложением к Путину обратился председатель наблюдательного совета российского Института демографии, миграции и регионального развития Юрий Крупнов. Он предлагал перенести столицу за Урал — в Сибирь или на Дальний Восток. Его предложения назывались «Доктрина размосквичивания».

Перенести столицу в Сибирь ранее предлагал и российский миллиардер Олег Дерипаска. Но такие предложения обычно даже не обсуждаются всерьез.

Friday, March 16, 2018

babysitters

Sep 15, 2017

On Tuesday [Sept 14], Vladimir Putin passed a major landmark. As both prime minister and president, he spent 6,602 days in office, surpassing Soviet leader Leonid Brezhnev, according to the Washington Post. Brezhnev had spent 6,601 days in office between 1964 and 1982. Putin is now Russia's longest serving leader since Joseph Stalin who led the Soviet Union for 10,636 days. During his tenure as president and prime minister, Putin has seen four American presidents, four British prime ministers and two German chancellors.
Infographic: Vladimir Putin Becomes Russia's Second Longest-Serving Leader  | Statista 

Thursday, February 8, 2018

where is Vologda ?

на всю жизнь
В управлении Федеральной службы исполнения наказаний ЯНАО, где отбывал срок пожизненно осужденный за убийство Анвар Масалимов, сообщили, что заключенный был освобожден еще в 2016 году. "Решение суда мы обязаны исполнять", - рассказали агентству РИА Новости в региональном УФСИН.

Напомним, ранее СМИ сообщили, что 63-летний обитатель колонии строгого режима "Полярная сова" в ямальском поселке Харп вышел на свободу и может находиться на территории столицы.

Масалимова арестовали еще в 1991 году за жестокое убийство пенсионера. Изначально преступника приговорили к смертной казни, но позднее заменили ее на пожизненный срок. Это тяжкое преступление стало вторым в послужном списке Масалимова: до этого он уже отсидел 15 лет за другое убийство.

Вологодский облсуд смягчил наказание. Таким образом, выход осужденного на волю - это не условно-досрочное освобождение, а переквалификация приговора.

Monday, January 15, 2018

Who Works The Most Hours Every Year?

Across the globe, people are firmly back in the working groove after all the fun, relaxation and overindulgence of the holiday season. This year, some workers are going to have a far longer shift than others. According to the OECD, Mexicans work the most hours out of any country with 2,246 on average. That's 467 more than an average American worker and for less than a fifth of the pay.

In recent years, the South Korean government has attempted to reduce the long working hours in the country but its workers are still averaging 2,113 hours annually. Greek workers were sometimes labeled as over-paid, lazy and eager to retire early after the financial crisis struck but those accusations were certainly unfounded. People in Greece work the most hours of any European country with 2,042 every year on average.

U.S. workers put in a 1,779 hour shift every year while across the border in Canada, the annual total adds up to 1,691. French workers get a much better deal with 1,482 hours while in Germany, the total only comes to 1,371.

неожиданно, прям скажем: немцы работают в 2 раза меньше мексиканцев
что сказать о производительности труда ?
показатель РФ — также любопытен
Infographic: Who Works The Most Hours Every Year?  | Statista

Monday, September 11, 2017

cohort changes

Freelancing is a popular mode of work across many professions. Also, because developments in digital technology have made it increasingly easy to work remotely. Most freelancers in the United States are from the younger cohorts and more than half of freelancers do so on a part-time basis, according to data compiled by Edelman Intelligence.

Many observers argue that freelancing will become even more common, so that in the future more older people will be freelancing too. According to the Freelancers Union 35 percent of the U.S. workforce, or 55 million people, were freelancers in 2016, two million more than in 2014.Infographic: Who's Freelancing in America? | Statista у поколения её детей принято меняться одеждой не только с сексуальными партнёрами, но и просто с друзьями.
+ возраст начала половой жизни растёт

Saturday, August 26, 2017

time travel

прорыв в изоляции

Friday, June 30, 2017

time of birth

Scientific American blog:
почему и зачем рождения концентрируются в определённые часы в сутках
много других картинок
Время рождения