Sunday, May 22, 2022

MPIDR Call for Abstracts

Saturday, May 21, 2022

Index case

Трагедии нужна тишина.
О российском сериале «Нулевой пациент»


19 мая на платформе «Кинопоиск» состоялась премьера сериала «Нулевой пациент» об эпидемии ВИЧ в период заката СССР. Детский врач Кирсан замечает странные симптомы у пациентов и высылает отчет в Москву, где уже три года ученый Дмитрий изучает вирус. О плюсах и минусах репрезентации деликатной истории — в материале «Сноба»

из сериала «Нулевой пациент»

Одним абзацем


Тема ВИЧ в России практически табуирована, хотя в стране от вируса ежегодно гибнут десятки тысяч человек. Сериал «Нулевой пациент» пытается привлечь к ней внимание и намекнуть на проблемы современности, показав первую вспышку вируса в детской поликлинике в Элисте и реакцию СССР на разгорающуюся трагедию. Малодушие чиновников, жажда людей узнать правду и скорбь в глазах тех, кто ее знает, — это удается раскрыть авторам сериала. Его минусы же второстепенны, но очевидны: постоянная музыка и агрессивный монтаж во многих сценах попросту не дают талантливым актерам играть.

Режиссеры драмы Сергей Трофимов и Евгений Стычкин

Подробно


1988 год. Элиста. Десятки детей лежат в поликлинике с одинаковыми симптомами: пониженный иммунитет и стабильно высокая температура. Молодой доктор Кирсан Аюшев (Аскар Ильясов) вспоминает, что читал в иностранных журналах о вирусе иммунодефицита, и просит главврача Марата (Сейдулла Молдаханов) послать в Москву отчет. В столице ученый Дмитрий Гончаров (Никита Ефремов) уже три года изучает этот вируса, но его никто не воспринимает всерьез из-за фигуры отца — высокопоставленного чиновника в Минздраве. Пути Марата и Дмитрия пересекаются. О вспышке ВИЧ узнает руководство страны и решает держать информацию о катастрофе в тайне.



Кадр из сериала «Нулевой пациент»

«Нулевой пациент» Сергея Трофимова и Евгения Стычкина выбивает все цели в тире актуальности. Сериал выходит на закате пандемии COVID-19, а в России уже который год бушует эпидемия ВИЧ-инфекции. В России проживает 1 137 596 инфицированных, за 2021 год было выявлено 71 019 новых случаев заболевания, что всего на 1,4% меньше, чем в 2020 году. Об этом сняли просветительские ролики Юрий Дудь* и Карен Шаинян*. «Нулевой пациент» критикует государство: нехватка лекарств, власть секретных служб, грубая ложь населению — узнаваемые маячки для советского и постсоветского человека.

Кадр из сериала «Нулевой пациент»

В «Нулевом пациенте» много намеков на современные проблемы, но эстетика подводит. Реконструкция духа конца 1980-х построена на воссоздании образов того времени. Одежду, прически и декорации художникам и гримерам проекта воссоздать удалось. А вот архивные съемки Москвы и Элисты никак не сочетаются с цветовой палитрой сериала, выявляя его броскую искусственность. В сценарии подобных промахов нет (его автор Олег Маловичко работал над фильмами «Лед» и «Спутник»): обычные люди путают ВИЧ и СПИД, военные применяют неэтичную лексику по отношению к гомосексуалам, а чиновники по телевизору рассказывают, что наркомании, проституции, сексуальных извращений и других капиталистических пороков в стране нет. «Нулевой пациент» честно показывает, что все это было.

Актеры массовых сцен

В европейском и американском кино главными героями фильмов об эпидемии ВИЧ чаще всего становятся ее жертвы, которые борются за свои права и жизни. Вспомним хотя бы фильм «Далласский клуб покупателей» и сериал «Это грех». Создатели «Нулевого пациента» выбрали в качестве главных героев двух мужчин, доктора и ученого, которые пытаются помочь людям, осознавая свою ответственность перед судом истории. К двум сюжетным линиям — детективно-исследовательской у Дмитрия и социальной у Кирсана — авторы добавляют множество второстепенных. У Дмитрия проблемы с отцом и возлюбленной, его знакомый журналист Игорь (Евгений Стычкин) хочет напечатать расследование о трагедии в Элисте, Кирсан заводит роман с медсестрой и страдает от вины за смерть ребенка Гиляны (Евгения Манджиева), состоящей в абьюзивных отношениях с Иваном (Иван Добронравов). Пока все сюжетные линии крепко связаны друг с другом, но перенасыщенность действий в первых двух эпизодах кажется тревожным знаком: личные драмы героев могут «задавить» основную историю трагедии.

Актер Никита Ефремов и оператор Сергей Колобов

Меняющийся от сцены к сцене уровень режиссуры можно оценить по монтажным решениям. Авторам удается короткими, эффектными кадрами показать, как болезнь распространяется: доктор использует одну и же иглу, которую дезинфицирует кипячением, для нескольких пациентов. Здесь скорость монтажа вызывает ужас, потому что за несколько секунд десятки людей обрекают на верную гибель. Но подобная динамика не нужна в интимных и напряженных моментах. Из-за клипового монтажа сцена операции напоминает перестрелку бандитов в сериалах телеканала НТВ и не создает ожидаемого саспенса. Музыка, которая возникает почти в каждом кадре, перетягивает на себя внимание с голосов актеров: лишние звуки просто не дают характерам раскрыться.

В каждую серию авторы вставляют титр со словами об уважении к жертвам эпидемии. Однако слезливая фортепьянная музыка и беглый монтаж не нужны истории, требующей тишины и визуальной скромности. Примеры нужной чуткости и деликатности известны: «Любовь» (2012, реж. Михаэль Ханеке) или «Великий» (2020, реж. Эндрю Левитас). Никто не ждет подражательных картин, но эти фильмы говорят на современном киноязыке, достойном актуальных и важных тем.

Автор Дмитрий Елагин

Elon Musk: Declining birth rate one of ‘biggest’ threats to civilization

Declining birth rates and an underpopulated world are civilization’s greatest threats, said Tesla and SpaceX CEO Elon Musk.


“I can’t emphasize this enough: There are not enough people,” Musk said during The Wall Street Journal’s CEO Council Summit on Monday. “One of the biggest risks to civilization is the low birth rate and the rapidly declining birth rate.”

During the conference, Musk appeared on a video call from a new Tesla factory. He was answering a question from a journalist about his proposed Tesla Bot, a humanoid robot that could be a substitute for human labor.

This is the second time this year that Musk has referenced declining birth rates across the world. In July, the entrepreneur tweeted a Wall Street Journal article about population decline and raised his concerns about the news.

“Population collapse is potentially the greatest risk to the future of civilization,” he wrote.

Population collapse is potentially the greatest risk to the future of civilizationhttps://t.co/VVN8kElTlS

— Elon Musk (@elonmusk) July 27, 2021

Globally, the birth rate has fallen from 3.2 average births per woman in 1990 to 2.3 in 2020, according to the 2021 world population data sheet.

The world population, currently 7.8 billion, is expected to peak at around 9.7 billion by 2050 but decline to 8.8 billion in 2021, researchers predicted in a report published in the journal The Lancet.

In the U.S., birth rates have fallen for the past six years, with 1,637 births per 1,000 women. The 2020 U.S. census showed the population in the country climbed just 7 percent from 2010 to 331 million people, which was short of expectations.

Musk, who is building spacecraft capable of transporting people to other planets, believes Earth’s declining population is often overlooked.

“So many people, including smart people, think that there are too many people in the world and the population is growing out of control,” he said at the conference on Monday. “If people don’t have more children, civilization is going to crumble. Mark my words.”

Is parenting scarier than ever?


By Kate Morgan

In an uncertain world, young people are grappling with the question: to have children or not?


When 37-year-old Heather Marcoux was expecting her son several years ago, she and her husband assumed it’d be the first of multiple pregnancies.

“We certainly thought we’d have more than one,” says Marcoux, who lives in Alberta, Canada. But today, the parents are very clear that their now-primary-school-aged son will never have a sibling. “We can offer our one child a pretty good standard of living,” she says. “But if we added any more kids, it would go down significantly.”

It’s in part a financial decision; even with Marcoux and her husband’s incomes combined, childcare is a struggle, and saving in any significant way is impossible. But it also has to do with a lack of support and doubt about the future.

“I feel like another child would be a burden we just could not handle,” says Marcoux. “Nobody wants to think of their growing family as a burden. That’s messed up to even say. But some days we just think it feels so impossible what we’re trying to do with one. How could we make [our day-to-day lives] work with more? Some family members are disappointed by our choice, but the world is just different now.”

The global birth rate is falling. That’s not necessarily news; it’s been on the decline since 1950, according to data collected by Washington, DC-based non-profit Population Reference Bureau. But the decline in more recent years has been especially stark: in 2021, the global fertility rate is 2.3 births per woman; in 1990, it was 3.2. A new Pew Research Center survey found that a growing percentage of childless US adults ages 18 to 49 intend to remain that way. In every single European nation, fertility in 2021 was below the 2.1 births per woman generally considered the “rate of replacement” for a population. In a number of those countries, birth rates hit record lows.

It’s not hard to imagine why young people are hesitating to have large families. Financial stability is more difficult to achieve than ever. One in 10 non-retired Americans say their finances may never recover from the pandemic, and significant inflation could be looming in Europe. In many places, home ownership is all but a pipe dream. Political and civil unrest is rampant across the world, and climate is in crisis. It’s easy to adopt a dismal view of the future.

“The central explanation is the rise of uncertainty,” Daniele Vignoli, professor of demography at the University of Florence, said in his keynote address at a research workshop hosted on Zoom by the European University Institute. “The increasing speed, dynamics and volatility” of change on numerous fronts, he explains, “make it increasingly difficult for individuals to predict their future”.

Financial instability, the changing climate and political unrest are causing many parents to rethink how many children they may have

And while the global unemployment rate rebounded post-recession, it hasn’t rebounded evenly across industries and levels. “There’s been a decline of good jobs for people in lower and middle-income households – union jobs, construction, manufacturing – those jobs were not coming back, and they’re stable, good jobs for people with lower levels of education,” says Gemmill. A 2019 US study showed the loss of certain jobs, including manufacturing, had a greater impact than overall unemployment on total fertility rate.

Gemmill adds the rise of gig work and shift work – jobs that don’t generally come with family benefits, like childcare or healthcare in privatised countries – also creates questions around future stability, and influences decision-making around parenting.

Some family members are disappointed by our choice, but the world is just different now – Heather Marcoux

And economic uncertainty extends past employment, to housing uncertainty. A recent study by researchers at the Centre for Population Change at the University of Southampton, UK, showed the usual assumption that people would own a home before having children – one that was backed up by data until about 2012 – no longer holds true. In fact, financial realities may now mean young people have to choose between owning a home or having one or more children.

“This disconnection between owning a home and becoming a parent has significant implications for parenthood in general,” said lead researcher Professor Ann Berrington in a press release. “If it is the case, as we propose, that homeownership is increasingly competing with the costs of having children, then it is likely that those who do manage to buy a home might well postpone or even forego having children.”

Marcoux says the pressures of paying a mortgage and maintaining a home are part of the reason she won’t have more children. It’s scary, she says, to think that something catastrophic could happen and throw the family into financial crisis. On top of that, adds Marcoux, she worries that she isn’t providing enough for her son.

Parents from every generation have had stressors, but modern media means parents now are increasingly confronted with the world's terrifying goings on

‘Community has really eroded’


For would-be parents, these financial concerns can be compounded by worries over political and civil unrest, both local and global – fears that can be further exacerbated by the constant presence of media in our lives, which can amplify conflict and division.

And while wars and political issues have been a reality for nearly every generation, everywhere, parents today arguably face a world that seems much scarier than that of their own parents or grandparents. Despite higher-than-ever life expectancy, improved technology and access to modern healthcare, omnipresent media means we’re more hyper-aware of all the world’s terrifying goings-on, from food shortages to school shootings.

Data from the most recent Global Peace Index, an annual report compiled by the Sydney-based Institute for Economics & Peace, shows civil unrest has more than doubled in the world over the past decade, with a significant spike in 2020 alone, when it increased globally by 10%.

Forty years of data across nations that experienced civil conflict shows fertility rates typically fall by up to one-third during periods of instability. People have fewer children, says Gemmill, when they’re terrified by what their progeny might have to contend with.

Marcoux also feels divisiveness impacts people at the neighbourhood level, too. There’s a lack of community, she says, that makes parenting a lot harder – and lonelier – than it used to be. “When I was a kid in the early 1990s, all the moms on the block were stay-at-home-moms. Everybody was always around, you knew your neighbours and you had community support,” she says.

Marcoux says she doesn’t feel that support, and being isolated in her own community adds to the fears of modern parenting. In one 2018 study, two-thirds of US millennials surveyed reported feeling disconnected from their communities – unfortunate findings, considering social ties are one of the strongest predictors of happiness.

“We don’t even know our neighbours. I think community has really eroded,” says Marcoux. “And now, especially, the political issues are really coming to the fore and some people are losing relationships with people we might’ve counted on in the past, because our beliefs, morals and ethics are just not compatible.”

A climate of uncertainty


In the Pew Research survey, when people who said they were unlikely to have children in the future were asked why, 5% cited environmental reasons. A 2019 poll by Business Insider showed close to a third of Americans, including nearly 40% of those aged 18 to 29, thought couples should “consider the negative effects of climate change when deciding whether or not to have children”.

It's not just that a growing population increases humanity’s carbon footprint. Marcoux says she fears the next generation will suffer with the worst effects of climate change, and she worries about the version of the Earth her child and potential grandchildren will inherit.

She says the climate crisis only reinforces her choice to keep her son an only child. “Why would I bring another child into the mix when I sometimes think about the future and am just terrified for him? I do lay awake at night thinking about what his future will be like,” she says. “This is another thing my husband and I talk about nonstop. He wonders, did we make the right choice? Are we burdening our child with having to deal with the consequences? Were we being selfish?”

They’re questions plaguing entire generations as they decide how many children to have, or whether to have any at all, in the face of increasingly desperate reports about the state of the planet.

Overpowering the fear is a deep, visceral excitement and an unmistakable optimism – author Kate Morgan 

“It didn't occur to me that the climate’s tipping point might present itself during my own ovarian prime time,” writes Sierra adventure editor Katie O’Reilly in a 2019 piece for the magazine about grappling with the choice to pursue motherhood as an environmental journalist in the era of climate crisis. “It's become impossible to ignore the fact that things are looking increasingly grim for my generation's offspring. How could I look my hypothetical child in the eye and acknowledge that I willingly brought them into a chaotic, increasingly uninhabitable world, that I knew all their favourite picture-book animals were going extinct?”

An uncertain optimism


As I write this, my own first child squirms and hiccups inside me. I’ve had a blessedly uncomplicated pregnancy, physically speaking, but mentally and emotionally, I’m knee-deep in murky, mixed-up feelings about impending parenthood.

I thought that, at 31, I’d be in a different place financially. My student loans aren’t paid off, and, barring major legislative action, I’ll likely keep carrying them around until my kid is in kindergarten, at least. I live in rural Pennsylvania, US, where the cost of living is low and I have easy access to healthy, affordable local food. But my home is rented, I’m far from my family, and while I have a loving community of neighbours, it’s tough to shake the feeling of impermanence. I am anxious about birthing a child into a pandemic, and into a country where the political peace feels – to me – tenuous. I am anxious about so many things.

Overpowering the fear is a deep, visceral excitement and an unmistakable optimism. I can’t wait to walk with my child in the natural world, battered though it may be, pointing out the preciousness of the Appalachian hardwood trees and the moths and mussels, and the deep snow on the ski hill.

I tell myself we’ll simply do our best to familiarise – not scare – our baby with the world’s problems, and then empower them to believe they can help right the ship. Parenthood is terrifying, but feels like exactly the right choice for me. Somehow, it seems, both things can be true.

THE GROWING IMPACT OF THE DIGITAL GENDER GAP

Equity Considerations for Digital Technologies for Family Planning During COVID-19 and Beyond


The race to adapt to COVID-19 has resulted in a shift to virtual formats for health care training and service provision. This has amplified reliance on digital technologies. What does this mean for women seeking services but lacking the knowledge of and access to these technologies?


The COVID-19 pandemic has accelerated the adoption of digital solutions in family planning programs, moving many services to digital formats on mobile phones and other devices (often known as mHealth or digital health). Many successful approaches and adaptations will likely become embedded in family planning implementation, data measurement, and monitoring, even when the pandemic’s hold on our day-to-day lives lessens. While these innovations can help sustain program progress (see Applications of the High Impact Practices in Family Planning during COVID-19, 2020: An Adaptation Crash Course, this recording from a session at the International Conference on Family Planning, and A Pandemic within a Pandemic), we cannot forget how these approaches intersect with inequities in global health. The race to adapt to COVID-19, and the resulting shift to virtual formats for health care training and service provision has amplified reliance on digital technologies. What does this mean for women seeking services but lacking access to and knowledge about these technologies? Have we allowed for the digital gender gap to become even more exclusionary? We discussed these questions with a few experts in this field. They shared tips implementers can consider as they adopt digital solutions for family planning in the context of the digital gender gap.

The Digital Gender Gap


We know a digital gender gap impacts women’s access and ability to use digital technologies, including smartphones, social media, and the internet. This problem also exacerbates existing inequities, including poverty, education, and geographic access. The digital gender gap is worse for women who have lower levels of education, low income, are older, or are living in rural areas. Across low- and middle-income countries, those in sub-Saharan Africa and South Asia face the most significant challenges connecting to digital technology. In South Asia, there is 65% mobile phone ownership, with a 23% gender gap in ownership, leaving up to 203 million women unable to access a mobile phone and associated digital services (see the figure below). In addition to gaps in mobile phone ownership, there is also a gap in mobile internet usage. For example, in Bangladesh, there is a 52% gender gap in mobile internet use. This usage gap is 29% in Nigeria and 48% in Uganda (GSMA Mobile Gender Gap Report, 2020).

Figure source: Page 15 of GSMA Mobile Gender Gap Report (2020). Click for an accessible version.

A variety of potential factors including social norms and affordability, among others, contribute to the digital gender gap. For generations, social norms have designated men as responsible for technological aspects of daily life, relegating many women to non-technological household roles. Social norms that influence whether a woman receives higher education or can maintain employment outside the home also impact digital technology use.

In general, social media may not be the most welcoming space for women due to unchecked harassment in online spaces where gender norms and violence are perpetuated. In India, 58% of women report experiences of online harassment, and 40% reduced their device use or deleted accounts as a result as shared in this Gender & Digital Webinar. A presenter at this webinar, Kerry Scott, associate faculty at Johns Hopkins School of Public Health (JHSPH), reminds us that the cost of maintaining a phone line can be prohibitive. In some cases, women may regularly change their mobile numbers to get cheaper rates, which can lead to disconnection from relevant services and resources.


Relatively lower phone ownership, internet access, and social media presence mean women already have limited options to access and share information as it relates to their health. The problem is only compounded when this barrier intersects with other factors, including:
  • Income.
  • Geography.
  • Education levels.
Limited digital access translated to barriers in accessing family planning information. For example, Onyinye Edeh, founder of the Strong Enough Girls Empowerment Initiative, observes from working in Nigeria that younger girls may be forbidden by their parents from using social media. This causes them to miss out on important information and knowledge related to family planning among other topics.

The digital gender gap further enforces inequity in knowledge management for global health. Digital platforms themselves reflect gender biases: Men are the primary stakeholders in their development and design. Women are not necessarily intended to be the target user. This, when combined with the obstacles to accessing these platforms, can have a snowball effect that perpetuates the gap. The digital gender gap extends across many fields and populations, posing a serious challenge to program designers and implementers.

The Digital Gender Gap and COVID-19: What Does This Mean for Access to Family Planning Information and Services?


While many family planning programs had already adopted digital technology to support some service delivery tasks, such as counseling, follow-up, and referral, this shift accelerated during the COVID-19 pandemic. Are decision-makers considering the gaps in access to and use of digital technologies as this shift continues? The mHealth researchers and practitioners we spoke with warned that programs, policies, and general COVID-19 adaptations can do more to address the digital gender gap. For example, a common adaptation is phone-based hotlines to discuss family planning options with a counselor, but are those hotlines accessible by rural women? By women who don’t have much training on how to use a mobile phone? By women whose husbands control their phone use? These are important questions for us to think about when implementing a digital adaptation.

Digital health innovations will best serve clients and support providers only if steps are taken to ensure equity in implementation. Recognizing how your family planning program can integrate gender-equitable concepts and strategies will help lessen the exclusionary effects of the digital gender gap.

Program Spotlight: Digital Literacy to Dismantle Gender Inequality


The Strong Enough Girls Empowerment Initiative (SEGEI) partners with a non-governmental organization in Nigeria on the “Girl Advocates for Gender Equality” project. Together, they are training 36 adolescent girls across Nigeria to participate in bi-weekly WhatsApp mentorship sessions on topics including:
  • Sexual- and gender-based violence.
  • Girls’ education, financial literacy.
  • Women in leadership.
  • Science, technology, engineering, and math (STEM).
The girls use their phones to capture pictures and videos of outreach to other girls outside of the program, creating a cascade of learning in their communities. See some of their posts on Instagram.

Digital Health Amidst a Digital Gender Gap: How to Adapt Effectively


Here are some other short- and long-term changes your program can make to integrate gender considerations with mHealth. (Francesca Alvarez, IGWG; Onyinye Edeh, SSGEI; Erin Portillo, Breakthrough ACTION; and Kerry Scott, JHSPH, contributed to these tips.)

Short-Term Changes to Make/Considerations
Long-Term Changes to Make/Considerations

So, has the digital gender gap become even more exclusionary? We would argue that it has. The digital gender gap itself may not have expanded (many women may have more access to digital technologies today than they did five years ago), but the nature of the gap has evolved so that the impact of not having access creates greater disadvantages than before. Now, not having a phone or knowing how to use it could mean that a woman has fewer opportunities to gain information about family planning services in her area, while those who can fully participate in digital spaces can better address their reproductive health needs and goals.

The experts we spoke with reminded us that mHealth is not a “silver bullet.” Digital health, if implemented alongside larger health systems strengthening programs, can be transformative. But the full benefit of this transformation will only come if the digital gender gap is accounted for and steps are taken to mitigate its impact on women’s access to and use of digital health technologies. It should be part of a solution, capitalizing on existing relationships and strengths, not an isolated innovation.

The World's Highest-Paid Athletes

He may no longer be in his prime from a sporting perspective, but that doesn't stop Lionel Messi from cashing some large checks at the end of the month. According to Forbes' latest ranking, the Argentinian football wizard was the highest-paid athlete in the world over the past twelve months, raking in $130 million between May 1, 2021 and May 1, 2022.

Messi is joined by Lebron James and eternal rival Cristiano Ronaldo in the $100 million club, with the rest of the top 8 earners all making between $90 and $95 million last year. Looking at on- versus off-the-field earnings yields quite different results depending on who you look at. While salaries and endorsement earnings roughly even out for most of this year's top earners, Roger Federer and Canelo Álvarez are notable exceptions.

While Roger Federer, who has barely touched a racket in the past year due to injuries, mad virtually all of his $91 million from its various sponsorship deals, Mexican boxer Canelo Álvarez made just $5 million outside the ring and $85 million in it. In fact, Álvarez would have tied with Lionel Messi for first place, had the $40 million he reportedly netted for his May 7 loss to Dmitry Bivol not been just outside Forbes' tracking window.The World's Highest-Paid Athletes

Friday, May 20, 2022

monkeypox

В мире фиксируют все больше случаев заражения оспой обезьян. Что это за заболевание?


Больше 10 стран, в том числе Великобритания, Франция и США заявили о том, что диагностировали у своих граждан оспу обезьян.

Вирус оспы под микроскопом

Что произошло


7 мая в Великобритании зарегистрировали первый случай заражения оспой обезьян. Национальное агентство по безопасности здравоохранения заявило, что заболевший недавно был в Нигерии, где и заразился. Сейчас в стране девять подтвержденных случаев заболевания.

После «британского случая» оспу стали выявлять у граждан в других странах: Австралии, Великобритании, Испании, Италии, Канаде, Португалии, Швеции и США. Большинство из них в Африку в последнее время не ездили.

Из-за вспышек заболевания Всемирная организация здравоохранения (ВОЗ) решила созвать экстренный экспертный совет. На нем обсудят пути передачи оспы и ситуацию с вакцинацией.

Впервые заболевание выявили в 1970 году в Демократической Республике Конго — оспой заболел 9-месячный мальчик. В конце XX века там же произошла крупнейшая на сегодняшний день вспышка болезни. С тех пор случаи заражения время от времени фиксировались в других африканских странах: в том числе в Камеруне, Нигерии, Кот-д’Ивуаре и Южном Судане. За пределами континента обезьяньей оспой первый раз заболели в 2003-м — в США заразилось 47 человек.

В 1980 году ВОЗ объявила о победе над натуральной оспой, с тех пор от массовой вакцинации решили отказаться. Именно с этим некоторые ученые связываютвспышки обезьяньей оспы.

Симптомы обезьяньей оспы


Обезьянья оспа (оспа обезьян) — редкое вирусное зоонозное (передающееся от животного человеку) заболевание. Его симптомы менее серьезны, чем симптомы натуральной оспы, хотя и похожи на них.

У заразившихся появляется сыпь по всему телу (которая вызывает зуд), лихорадка, головная и мышечная боль. Среди других возможных симптомов — увеличение лимфатических узлов, истощение и озноб.

Инкубационный период инфекции длится от 6 до 16 дней, в редких случаях — до 21. Обычно болезнь протекает легко, летальность составляет 1–11%. Но если раньше вирус поражал детей, то теперь, судя по статистике, — «молодых взрослых».

Как ей можно заразиться


Заразиться оспой от животных (обезьян, белок и крыс) можно через кровь и другие биологические жидкости или через прямой контакт с пораженной кожей или слизистой. От человека к человеку инфекция передается воздушно-капельным путем — причем для этого, отмечают ученые, нужен длительный и тесный контакт: например, соседство по квартире.

При этом недавние вспышки могут означать, что вирус начал распространяться от человека к человеку по-другому. Так, в Минздраве Мадрида [горздрав?] отмечают, что «характеристики 23 случаев с подозрением на это заболевание указывают на передачу через слизь при половом контакте».

Как лечиться от оспы обезьян


От обезьяньей оспы ни лечения, ни одобренной вакцины нет. В российском научном центре «Вектор» Роспотребнадзора полагают, что от инфекции будет эффективна вакцина от натуральной оспы — инфекции относятся к одному семейству вирусов. К такому же выводу пришли испанские власти, закупившие тысячи доз вакцин от натуральной оспы. В «Векторе» заявили, что пока в РФ вакцинируют только медиков, так как «риск завоза вируса крайне низкий».

Подготовила Кристина Боровикова

Amore more

Режиссер сериала Amore more Яна Гладких:
Зрители готовы к большему, чем принято считать


Тема нового сериала Amore more, премьера которого состоится сегодня в онлайн-кинотеатре KION, — нестандартные любовные отношения. Режиссер сериала Яна Гладких поговорила со «Снобом» о консерватизме русской публики, готовности к открытой дискуссии на любые темы, о мейнстриме в кино и поиске того, что делает человека счастливым

Яна Гладких

Российское общество очень консервативно, вы согласны?


У нас не принято дискутировать по самым разным поводам, есть цензура и самоцензура. У нас есть темы, на которые якобы нельзя говорить, которые якобы стыдно обсуждать. Риторика социальная у нас такая, которая декларирует «как жить правильно, а как нет». И если ты «не такой», или ищешь свой путь, или у тебя что-то не так, как у других, значит, ты не вписываешься. И раз ты не вписываешься, тебе надо себя переделать или скрывать, кто ты такой. Мне кажется, корень проблемы именно в том, что нет дискуссии, честной, открытой, простой, чтобы люди не боялись говорить и не боялись, что их осудят. Осуждающее общество — как раз консервативное.

Но киноиндустрия, стараясь привлечь зрителя, постоянно ищет что-то новое: темы, смыслы. Например, снимают сериалы на цепляющие темы. Вот вы сняли сериал Аmore more о полиаморных отношениях. А ведь зрители сериалов — это то же самое «консервативное российское общество».


Это как раз самый сложный вопрос, который, как мне кажется, чрезвычайно важно решить сейчас кинопродюсерам. Пора признать, что общество и зрители готовы к большему, чем принято считать.

Зрители онлайн-платформ — самая активная возрастная группа: от 15 до 45 лет. Условно говоря, это те люди, с которыми можно дискутировать на равных, не приспосабливаясь, не делая вид, что зритель не слишком умен, не слишком осведомлен, и что вообще по развитию ему 12 лет. Это не так.

Например, мы проводили фокус-группу для нашего сериала. Подавляющее большинство аудитории были готовы к теме и даже рады поговорить о полиамории, и многие знали термин. Но и люди, которые писали, что «секс-вечеринки» (у нас в сериале фигурируют) — это отвратительно и что их участники — это «какие-то развратники», правда, тоже были.

Расскажите, о чем ваш сериал.


В центре истории две пары. Одна из них в глубоком семейном кризисе — их играют Саша Урсуляк и Юра Чурсин, вторая пара — в самом начале романтических отношений, их играем Андрей Бурковский и я. Георгий — персонаж Андрея — практикует полиаморные отношения и хочет приобщить к этой системе этических взглядов свою девушку Алису. Это завязка.

Собственно, сериал — про полиаморные отношения, кризис семейной жизни, мы поднимаем вопросы новой этики, где-то иронизируем над ней, где-то говорим, что нельзя от нее отмахиваться.

У меня не было задачи пропагандировать полиаморию или ее дискредитировать. Мне просто было интересно понять эту форму отношений и посмотреть на нее и с точки зрения юмора (потому что это довольно забавно), и всерьез разобраться, как это работает.

Получилось разобраться?


Стало понятно, что, какие бы отношения ты ни выбрал, все равно есть базовые вещи, от которых никуда не убежать: ты должен быть честен со своим партнером, обман — это путь в никуда.

Как актрисы становятся режиссерами?


Я десять лет отслужила в Московском Художественном театре имени Чехова, играла по 25 спектаклей в месяц. И в какой-то момент наступило, наверное, опустошение, накопилось что-то, что я называю эмоциональный перегной, который почему-то некуда было сублимировать. Я решила сублимировать в сценарии, в режиссуру, ушла на два года из театра, поступила учиться, отучилась, стала снимать, потом вернулась в театр. Я обожаю свою профессию и хочу работать в театре дальше, хочу и дальше сниматься в кино, как актриса. Просто есть еще какая-то плоскость во мне, которая может себя реализовать только в режиссуре.

Вы получаете от режиссуры то, чего ожидали?


Я бы скорее сказала, что именно этот путь дает мне то, чего я ищу. Но забавно, что у меня есть знакомые режиссеры, операторы, которые снимают исключительно авторское кино и очень хотят попасть в мейнстрим. А я, так получилось, снимаю мейнстрим и мечтаю об авторском кино. Наверное, люди всегда мечтают о том, чего у них нет и чего им недостает. Я бы очень хотела снять авторское полнометражное кино, у меня есть сценарий, но пока не удалось его запустить.

А как вы попали в мейнстрим? Как получилось, что стали снимать сериал?


У меня был полнометражный фильм, романтическая комедия «Красотка в ударе». К сожалению, она вышла в прокат в первые выходные после карантина.

Соответственно, в кинотеатрах были пустые залы, никто не шел. Это был 2020 год, лето. Но у него был классный прокатчик Sony, и фильм купили на платформу ivi, на кучу всяких других платформ, часто показывают по телевизору. Я понимаю, что он пользуется зрительским спросом. И, судя по всему, фильм понравился продюсерам. После него я получила много приглашений. Я просматривала много сценариев, даже разрабатывала, но выбрала Аmore.

Кто-то из актеров стал открытием для вас на съемках этого сериала?


У нас не было артиста на роль Мотылька. У меня появилась совершенно безумная идея пригласить на пробы Максима Диденко, театрального режиссера. И я считаю, что он сделал замечательную роль. Он больше десяти лет не работал как артист, работал только как режиссер, и говорит, что забыл, что играть — это так сложно. Получилось здорово.

Что-то стало для вас неожиданным во время работы?


Я была приятно удивлена тем, насколько все артисты, вся команда, вся съемочная группа работали как единый организм. Я невероятно благодарна своей команде за то, что в такой сложный момент, когда мне пришлось сниматься и снимать, все меня поддержали. Кино — это как театр, дело коллективное. Тут ты будь хоть семи пядей во лбу режиссер, но без команды ничего не сделаешь. Поэтому, если сериал состоится и, я надеюсь, зритель и поплачет, и посмеется, это заслуга каждого человека, который работал на картине.

Почему зритель обязательно должен посмотреть Amore more?


Во-первых, потому что он увидит и узнает что-то, чего не знал и не видел раньше. Один из продюсеров проекта Александр Владимирович Бондарев на первом совещании в шутку сказал: «Ну что, чем будем удивлять?» Так вот, нам есть чем удивить!

Во-вторых, наш сериал — про людей вообще и конкретно про каждого. Если кто-то думает «какая-то полиамория, это точно не про меня» — именно этот человек обязательно должен посмотреть, потому что он будет удивлен, насколько это про него, как много на самом деле точек соприкосновения между нами всеми.

Вообще моя главная цель, мое главное чаяние, связанное с сериалом Amore more, — что мы станем терпимее друг к другу, хотя бы кто-то хотя бы к кому-то. Изначально я этот сериал формулировала как манифест терпимости: нужно принимать друг друга со всеми нашими ошибками, со всеми нашими поисками счастья, какими бы путями мы ни пытались к нему прийти. Каждый человек имеет на это право. И даже больше — он обязан стать счастливым, найти свой путь к счастью, не вставать на кем-то проторенную дорогу. Как говорил Иосиф Бродский в своей нобелевской речи, задача человека состоит в том, чтобы прожить свою собственную жизнь. Нужно жить свою жизнь и обязательно найти то, что делает счастливым именно тебя.

Беседовала Мария Маханова

Thursday, May 19, 2022

debilitation

AAT
из отсюда [ДЕМОГРАФИЧЕСКОЕ ВОЗРОЖДЕНИЕ ИЛИ DECEPTIO VISUS ? {если поп росту — обман зрения}]:

В оценке ситуации этого периода как массовой дебилизации населения мы сходимся с рядом авторов, прежде всего с Н. Эберстадтом, подразумевая под этим ослабление, истощение, регресс в развитии населения, который отбрасывает страну к уже, казалось бы, преодоленному прошлому.
 
Представляется, что термин debilitation как травматические, необратимые изменения точен, хотя и многообразен (атрофия, истощение, регресс, рецидив, неудача), поэтому переводится с трудом и отличается от термина дебилизации, имеющего узкий смысл с медицинским оттенком.

автор=Ткаченко Александр Александрович – доктор экономических наук, профессор, заместитель директора Института исследований международных экономических отношений Финансового университета при Правительстве РФ (125993, Россия, г. Москва, Ленинградский пр-кт, 49; AATkachenko@fa.ru)

demographic journals SpringerStats

но Population Studies нет,
видимо не Шпрингер

Wednesday, May 18, 2022

simple

Умные арабы: пищевой кризис из-за Украины не опасен для стран Залива?


Нефтяные страны Персидского Залива подошли к глобальному продовольственному кризису, вызванному войной в Украине, весьма подготовленными, отмечается в аналитическом обзоре закрытого для широкой аудитории московского Института Ближнего Востока.

По состоянию на 2021 год все эти страны входят в 30-ку ведущих стран мира по индексу оценки национальной продовольственной безопасности. Высокая степень готовности арабских стран к кризисным угрозам в продовольственном секторе объясняется основательной подготовкой на национальном уровне к такого рода рискам и тщательным планированием. Они смогли за последние два десятилетия существенно диверсифицировать и упрочить сеть закупок продовольствия на мировых рынках, что позволяет им активно маневрировать для устойчивого и стабильного обеспечения поставок из других стран основных стратегических видов продовольственной номенклатуры.

Кроме того, ряд стран Персидского залива инвестировали в приобретение обширных пахотных земель в третьих странах, особенно в Африке, что позволило им выращивать необходимую монокультуру [почему не стерео?] на этих землях для последующего обеспечения своего внутреннего спроса.

▪️ Cаудовская Аравия с 2008 года последовательно приобретала дешевые пахотные земли в Судане, Кении и Эфиопии для производства зерновых, одновременно сокращая внутреннее производство пшеницы на 12% для сокращения нагрузки на собственные водные ресурсы.
▪️ В сформулированной Катаром в 2017 году новой национальной стратегии продовольственной безопасности особо подчеркивается важность превентивных мер планирования, cоздания резервов и воссоздания целого ряда ключевых отраслевых производств на случай кризиса (например, молочного производства).
▪️ В новой стратегии продовольственной безопасности ОАЭ от 2018 года содержится целевая задача по вхождению в десятку лидеров по глобальному рейтингу (индексу) продовольственной безопасности до 2051 года. Решением этой задачи займется специально созданное в ОАЭ министерство продовольственной безопасности.
▪️ Более амбициозные задачи ставит Кувейт в своей новой национальной стратегии по достижению устойчивых продовольственных систем до 2030 года, одобренной в конце 2021 года. Согласно этой стратегии, власти Кувейта рассчитывают выйти на уровень самообеспечения, хотя бы по некоторым стратегическим видам продовольствия, за счет массового внедрения современных технологий и инвестирования в малые и средние фермерские хозяйства.

UN family and cholera

ВОЗ боится распространения холеры в Мариуполе


Из-за разрушенной системы водоснабжения в Мариуполе возможно распространение инфекционных заболеваний, в частности, холеры, заявила региональный директор по чрезвычайным ситуациям Всемирной организации здравоохранения Дорит Ницан.

"Мы получили информацию от неправительственных организаций, которые там работают, что на улицах просто болото, и канализационная вода смешивается с питьевой", - сказала Ницан на пресс-конференции.

Она напомнила, что случаи холеры были зафиксированы в Мариуполе еще до 2011 года, поэтому ВОЗ готовится к возможности новых вспышек, в частности, готовит противохолерные комплекты и вакцины.

Стали понятны опасения РФ по поводу холеры, вспомнил ещё дружбанские времена и интервью украинского Онищенко телевизору:
— что вы собираетесь делать с холерой?
— ничего
— ???
— она идёт вверх по Днепру, а обещают заморозки — вибрион погибнет.

Tuesday, May 17, 2022

The within-gender gap: employment inequality among US mothers

January 24, 2022 Ariel J. Binder

Most accounts of women in the workforce focus on gender inequality. Ariel Binder1 provides a related, but often-ignored, discussion of inequality between more- and less-educated mothers. Policies that retrigger progress toward gender equality after COVID-19 may also promote equality among women by easing constraints faced by those without college education.

Many researchers have studied women’s progress toward gender equality in the U.S. labor market. These accounts often examine broad-based factors affecting the typical woman relative to the typical man (e.g. Blau and Kahn 2017). However, as the returns to college education have risen and intergenerational mobility has fallen, economic status increasingly depends on education and family background as well as gender (e.g. Chetty et al. 2018).

Rising inequality among mothers, 1970-2017


To understand recent progress toward gender equality and its current barriers, it is important to recognize the large within-gender gap in employment that has emerged. Table 1, taken from a recent study focused on mothers (Binder 2021), uses data from the Current Population Survey to illustrate this pattern. In 1970, the shares of mothers with young children employed at all during the year varied little by education status. Between 1970 and 2017, the employed share of college-graduate mothers increased by 45 percentage points, but the employed share of mothers without any college education increased by only 31 percentage points. Overall, the within-gender gap increased from 6 to 20 percentage points.
A larger within-gender gap has emerged when we consider the full-time, full-year (FTFY) definition of employment. (FTFY employment is defined here as working at least 1,600 hours for pay during the year.) This measure is more related to career pursuits and stable lifetime earnings than the previous measure. By this measure, the within-gender gap rose from –1 percentage point in 1970 to 23 percentage points in 2017. Put another way, college-graduate mothers were about as likely as mothers without college education to work full-time in 1970—but they were 1.7 times as likely to work full-time in 2017!

Despite a perception of unchanging gender inequality in the high-skill labor market during the twenty-first century (e.g. Blau and Kahn 2017), Figure 1 shows that the FTFY employment rate of college-graduate mothers actually rose sharply between the early 2000s and 2017. On the other hand, FTFY employment of mothers without college education has stagnated. The same divergence is evident when we consider mothers with above-median versus below-median hourly wages.

Understanding inequality: promotive versus disruptive factors


The rising within-gender gap is a complex phenomenon related to several factors (Binder 2021). Some factors have promoted FTFY employment growth especially for advantaged mothers, while others have disrupted FTFY employment growth especially for disadvantaged mothers.

Contraceptive freedom. The entry of mothers into the full-time workforce in the 1960s through 1980s occurred as oral contraceptives and abortion became widely available to young women, and as the age at childbirth increased. Take-up of oral contraceptives and/or abortion likely raised mothers’ education and employment statuses, but also created a gap between those who did and did not adopt these fertility-control methods.

Employment opportunities. Antidiscrimination laws of the 1960s and 1970s also spurred progress toward gender equality. Thereafter, computer-related technologies greatly changed the labor market and drove up the returns to college education. The combination of these forces disproportionately improved the employment prospects of college-educated mothers and encouraged more women to invest in college education before having children.

Non-wage aspects of work. The United States is notable among advanced economies in its lack of state-mandated paid family leave and other protections for parents and caregivers. The white-collar occupations available to better-educated mothers tend to have more generous health insurance, better retirement savings benefits, greater family leave allowances, flexible work arrangements and more predictable shift-scheduling. These disparities may make full-time work more attractive and feasible for better-educated mothers.

Childcare affordability. The price of childcare has risen dramatically in the past 25 years. Especially for less-educated mothers, the hourly cost of childcare may in some cases equal or exceed the wages they could earn at work. Due to these costs and the often-unpredictable nature of their work schedules, less-educated mothers rely on more sources of informal and “just-in-time” childcare arrangements. In sum, they may face a greater tradeoff between holding a full-time job and securing quality childcare than better-educated mothers.

Family background. Being raised by a working mother is another promotive factor for a mother seeking to balance family and work responsibilities. The rise of inequality in the late-twentieth century has propagated into the twenty-first century due to the transmission of attitudes, expectations, and skills from mothers to daughters (Binder 2021). There is also an interaction between family-level transmission and broader structural forces: the effect of being raised by a working mother on a mother’s own FTFY employment propensity is larger in more-educated families.

Inequality in the time of COVID-19


While previous recessions have disproportionately affected men’s employment, the COVID-19 pandemic has lowered women’s employment and increased gender inequality. Albanesi and Kim (2021) estimated that married mothers experienced roughly a 4.0 greater percentage-point decline in employment between February and April 2020, and a 2.0 point greater decline between February and November 2020 than did comparable fathers. Single mothers also experienced disproportionate employment declines relative to single fathers. Two disruptive factors are behind these developments. First, women are disproportionately employed in the occupations that saw the largest decline in demand due to social distancing measures. Second, the closing of in-person daycare and schooling options created a childcare burden that mothers have disproportionately shouldered. Social distancing has also affected mothers’ access to informal childcare options, such as children’s grandparents. Montes et al. (2021) found that among parents of school-age children, the share of mothers who reported being out of the labor force for caregiving reasons increased by 2.5 percentage points between the last quarter of 2019 and the last quarter of 2020, and the share of fathers by 0.5 percentage points.

How has COVID-19 affected the within-gender gap? The answer is not entirely clear. Initial mitigation measures caused a tremendous loss of jobs in medium- and lower-skill service sectors, disproportionately affecting less-educated women. These sectors have recovered but remain below pre-pandemic levels. In addition, many schools and formal daycares remained fully remote or only offered hybrid learning options through the end of the 2020-2021 school year. Increased childcare burdens have surely affected all sub-groups of mothers. However, as highly-educated mothers were more likely to work full-time before the pandemic, they may have experienced greater and more prolonged work-family conflict. One recent study found greater exits from employment among lower-income mothers (Lim and Zabek 2021), while another emphasized employment decline among college-educated mothers (Heggeness and Suri 2021).

Implications for families and policy


The good news is that the pandemic has ignited discussions to redress structural inequality through policy (beyond short-term measures already taken by governments and employers). Such policy discussions focus on greater leave allowances and benefits, more generous childcare subsidies, more flexible scheduling, and higher minimum wages. There is also debate surrounding the expansion of income-support measures not tied to work. While more generous transfers may cause some low-wage mothers to leave the workforce, there is disagreement regarding the size of this response. Moreover, by easing resource constraints, income transfers may cause these mothers to exit work in the short run to invest in human capital and find a more rewarding occupation. And in the longer run, mothers will invest these extra resources in their children and produce a generation of daughters better positioned to build rewarding careers.

Since 1970, gender inequality has declined as within-gender inequality has risen. Going forward, these two inequalities need not be at odds. Easing mothers’ work-family constraints through labor-market and income-support policies—with the long view of building successful futures for daughters—can both raise the typical woman’s socioeconomic well-being and equalize well-being across women.

1All opinions, interpretations, and errors are the author’s and do not reflect any official position of the U.S. Census Bureau.

References

  • Albanesi, Stefania, and Jiyeon Kim. “Effects of the COVID-19 Recession on the US Labor Market: Occupation, Family, and Gender.” Journal of Economic Perspectives 35, no. 3 (August 2021): 3–24. https://doi.org/10.1257/jep.35.3.3.
  • Binder, Ariel J. “Rising Inequality in Mothers’ Employment Statuses: The Role of Intergenerational Transmission.” Demography 58, no. 4 (August 1, 2021): 1223–48. https://doi.org/10.1215/00703370-9398597.
  • Blau, Francine D., and Lawrence M. Kahn. “The Gender Wage Gap: Extent, Trends, and Explanations.” Journal of Economic Literature 55, no. 3 (September 2017): 789–865. https://doi.org/10.1257/jel.20160995.
  • Chetty, Raj, John N. Friedman, Nathaniel Hendren, Maggie R. Jones, and Sonya R. Porter. “The Opportunity Atlas: Mapping the Childhood Roots of Social Mobility.” Working Paper No. 25147: National Bureau of Economic Research, October 2018. https://doi.org/10.3386/w25147.
  • Heggeness, Misty L., and Palak Suri. “Telework, Childcare, and Mothers’ Labor Supply.” Working Paper No. 52: Opportunity & Inclusive Growth Institute, November 2021. https://www.minneapolisfed.org:443/research/institute-working-papers/telework-childcare-and-mothers-labor-supply.
  • Lim, Katherine, and Mike Zabek. “Women’s Labor Force Exits during COVID-19: Differences by Motherhood, Race, and Ethnicity.” Finance and Economics Discussion Series 2021-067. Washington: Board of Governors of the Federal Reserve System, September 2021. https://doi.org/10.17016/FEDS.2021.067.Montes, Joshua, Christopher Smith, and Isabel Leigh. “Caregiving for Children and Parental Labor Force Participation during the Pandemic.” FEDS Notes Series, November 2021. https://doi.org/10.17016/2380-7172.3013

The impact of migration on the working age population

at local level

May 16, 2022 Daniela Ghio, Anne Goujon and Natale Fabrizio

Ageing occupies the forefront of the social and economic policy debate in the European Union (EU). However, ageing patterns differ considerably across EU territories because of distinctive demographic and spatial dynamics. Daniela Ghio, Anne Goujon, and Fabrizio Natale show that migration, whether internal or international, plays a prominent role in shaping population change at the local level, especially at working ages.

Population ageing affects labour supply and the sustainability of social security systems. This is particularly evident at the local level, where some territories, such as rural ones, are more exposed to rapid ageing and depopulation. In this context, internal or international migration can play a substantial role, offsetting population decline caused by low fertility in some cases, or accelerating it in others.
Overall, the policy debate has focused on the role of international migration to rejuvenate the population, revitalise the economy and mitigate labour shortages. What is the situation in the territories of the EU?

Migration rarely compensates for negative cohort turnover in EU regions


In a recent article, we assess the relative contribution of migration to shaping the demographic evolution of the working-age population (15-64 years) of 1,166 European territories (NUTS3), separately by three classes of urbanisation: urban, intermediate, and rural (Ghio et al. 2022). We decompose the changes in the population of working age that occurred from 2015 to 2019 into:
1) cohort turnover effects, meaning the difference between those who have just entered the working-age group (15-19 years) and those who are about to leave it (60-64 years),
2) mortality, computed as the number of deaths occurring in the working-age population, and
3) net migration effects, calculated as a residual and corresponding to the estimated net migration for the population of working age.
While acknowledging the relevance of mortality in affecting the working-age population, we focus on the interplay between cohort turnover and migration effects, as these are more likely to be tackled by short-term policy interventions. Overall, between 2015 and 2019, 22.9 million young Europeans became part of the working-age population, while 26.6 million people reached (or were close to reaching) retirement age: this indicates a possible gap of around 3.8 million potential workers across the EU. Indeed, cohort turnover was negative in 86% of EU territories in that period. As shown in Figure 1, this happened throughout the EU, but particularly in Eastern and Central Eastern EU countries (Bulgaria, Hungary, Poland, and Romania), and Southern and South-Eastern EU countries (Croatia, Greece and Italy).
Although the working-age population shrank in most EU territories (63% of them), net migration was sufficient to counterbalance the deficit due to cohort turnover and generate an increase in the working-age population in 324 territories (27% of EU territories corresponding to 24% of the EU working-age population in 2019). They were mainly located in Germany, Austria, Sweden, and Belgium.

Out-migration is stronger from rural areas


On average, the working-age population decreased by 2.9% in rural areas and 1.1% in intermediate areas, but increased by 0.8% in urban areas. Looking at the geographical distribution, Figure 2 shows that positive changes in the working-age population were mostly limited to urban (144 territories) and intermediate (247 territories) areas, for instance in Austria, Belgium, Germany, Spain, France, the Netherlands and Sweden. During the 2015-2019 period, few rural areas saw an increase in their working-age populations (34 territories) and most were located in Sweden.
Although ageing affected almost all EU territories, cohort turnover effects mainly drove the decrease in working-age population in rural areas when compared to urban ones (-1.9% and -0.7% respectively). Conversely, net migration effects appeared to contribute more substantially to the size of the working-age population in urban and intermediate areas (+2.4%, and +1.4% respectively) than in rural areas (+0.4%). In short, positive net migration “ protected” urban and intermediate areas more than rural areas from further shrinkages of the labour supply.

Challenges and opportunities


Between 2015 and 2019, migration was the underlying force in the evolution of the working-age population at a fine territorial level. Although covering a limited period, our research highlights the challenges currently facing many areas, predominately rural ones, confronted with a declining working-age population due to the combination of both negative net migration and cohort effects.

Revitalising depopulating territories and breaking the cycle of rapid ageing is a priority on the agenda of many local and national authorities (and of the European Commission). Loss of working-age population, weaker economic development and stagnation of employment are the expected consequences, calling for the urgent adoption of structural actions. Policy responses should be based on scientific evidence, pointing to the opportunities that these territories offer in terms of quality of life. For instance, less densely populated areas attracted many people (including families with young children) during the recent COVID-19 lock-downs. The adoption of teleworking increased considerably during the pandemic, making physical distance from the workplace less significant. This contributed to the “counter-urbanizationˮ movement (from urban to rural areas for permanent resettlement) observed in several countries in recent years. Furthermore, new employment opportunities, in particular in the personal services and health care sectors (Grubanov Boskovic et al. 2021) could attract a younger working-age population to the territories where ageing and depopulation are currently most severe.
 

References

  1. Ghio D., Goujon A., Natale F., 2022, Assessing the demographic impact of migration on the working age population across European territories. Demographic Research 46(9): 261–272. doi :10.4054/DemRes.2022.46.9
  2. Grubanov Boskovic S., Ghio D., Goujon A., Kalantaryan S., Belmonte M., Scipioni M., Conte A.,Gómez-González E., Gómez E., Tolan S., Martínez-Plumed F., Pesole A., Fernández-Macías E., Hernández-Orallo J. 2021, Health and long-term care workforce: demographic challenges and the potential contribution of migration and digital technology, EUR 30593 EN, Publications Office of the European Union, Luxembourg, ISBN 978-92-76-30233-9, doi:10.2760/33427, JRC121698

The Ideological Origins of PAA

В евгенике, как таковой, ничего плохого нет. Она скомпрометирована нацистами, как и фашизм. К социализму другое отношение, хотя он тоже в дерьме, но там Че Гевара, Троцкий и полным полно положительных? героев. Стоит отметить, что PAA создала Margaret Sanger, как и международное демографическое движение (оно на самом деле международное).

Monday, May 16, 2022

Students university mobility patterns in Europe

WHO excess death estimates

internal image

Россиянам описали портрет пьяного водителя


МВД составило социальный портрет пьяного водителя в России

Научный центр безопасности дорожного движения (НЦ БДД) МВД России составил социальный портрет пьяного водителя. Об этом в понедельник, 16 мая, со ссылкой пишет ТАСС.

По описанию ведомства, чаще всего это мужчины 30-39 лет со средним или средним специальным образованием. Большинство из них ранее уже привлекались к административной ответственности за нарушение правил дорожного движения (ПДД).

Почти половина водителей, попавших в ДТП в пьяном виде, официально не трудоустроены. 21 процент из попавших в аварии в состоянии опьянения — работники сферы торговли и услуг. 83 процента таких аварий совершаются на легковых машинах, еще 13 процентов приходится на мототранспорт.

Отмечается, что люди с ученой степенью в 2021 году не были участниками ни одного ДТП в состоянии опьянения.

В апреле стало известно, что научный центр безопасности дорожного движения МВД России и столичный центр наркологии составили обучающее пособие для инспекторов ГИБДД по выявлению нетрезвых водителей. В частности, в нем выявлять пьяных водителей предлагается для начала «на глазок» — по манере вождения.

Old means good ?

«Аборты будут делать по старинке»: в России возник дефицит препаратов для прерывания беременности на ранних сроках


В российский больницах и аптеках ощущащется нехватка препаратов для медикаментозного аборта, рассказали The Moscow Times источник, близкий к руководству Министерства здравоохранения, а также подтвердили два собеседника из фарминдустрии.


Субстанция, из которой производят отечественные препараты для фармаборта — мифепристон — поставлялась из Франции. Если в ближайшее время наладить поставки не удастся, россиянкам начнут делать так называемое выскабливание, то есть механический аборт по советской технологии.Дефицит препаратов для медикаментозного аборта связан с отсутствием поставок сырья для производства препаратов, сообщил высокопоставленный источник издания в Минздраве. Медикаментозный аборт применяется на ранних сроках беременности и считается щадящей процедурой. Собеседник отметил, что ситуация ухудшается второй месяц, и в ведомстве пока нет понимания, каким образом будет выстраиваться импортозамещение таблеток для прерывания беременности на ранних сроках.

В России препарат от нежелательной, но наступившей беременности производился такими фармкомпаниями, как «Изварино Фарма», «Московская фармацевтическая фабрика» и «Обнинская химико-фармацевтическая компания» под разными названиями: «Мифепрекс», «Миропристон», «Гинестрил», «Женеале» и другими. Объединяет все эти препараты одно и то же действующее вещество — мифепристон, которое не производится в России. До недавнего времени его закупали во Франции.

«Просто для фармкомпаний было невыгодно производить его самим. Привозили из Франции субстанцию. Они нам одни компоненты, мы им другие. Но это были другие товарно-денежные отношения. Сейчас, я думаю, свое все делать начнут», — рассуждает главный врач одной из частных клиник.

Нехватка сырья, говорят представители двух фармкомпаний, связана с невозможностью оплатить контракты на его поставки и с логистическими проблемами. В марте о похожих трудностях с субстанциями писал «Коммерсантъ». По данным газеты, проблемы с логистикой обрушили не только поставки из Европы, но и из дружественных России Китая и Индии, на которые приходилось до 80% общего объема импортируемого сырья. По разным оценкам, запасов у фармкомпаний осталось на три-шесть месяцев, писали журналисты.

Заменить препарат аналогами собственного производства или другим действующим веществом не получится: мифепристон — это единственное вещество, применяемое при проведении медикаментозных абортов, утверждают собеседники издания. О том, что мифепристон является единственным сертифицированным препаратом для выполнения таких процедур также говорится в рекомендациях Минздрава. Второй препарат, указанный в списке — «Мизопростол» — используется в схеме вместе с мифепристоном. Его, по словам главного врача частной клиники, могут самостоятельно производить отечественные фармкомпании. Однако специалисты объясняют, что отечественный препарат должен применяться в комплексе с импортным, без которого аборт невозможен.

«Мизопростол используется на втором этапе медикаментозного аборта. Сперва идет мифепристон, который останавливает развитие беременности, а потом, спустя 48 часов, дают мизопростол, чтобы вызвать сокращение матки, чтобы произошел выкидыш, — объясняет акушер-гинеколог одной из частных клиник. — Если действительно поставки прекратятся, то будут по старинке медаборты: вакуумом или кюреткой. Мы движемся в том направлении, где фармаборт — это роскошь».

По данным на 11 мая, на сайте eapteka.ru представлены всего три позиции препаратов, содержащих мифепристон. Самый дорогой препарат, «Гинестрил», обойдется в 7249 рублей. Два других средства для аборта — «Женеале» и «Гинепристон» — можно приобрести за 536 и 776 рублей. При этом на складе интернет-аптеки осталось всего по одной упаковке каждого препарата.

В начале марта «Новая газета» рассказывала о растущих в цене и в то же время пропадающих с полок магазинов оральных контрацептивах, которые используются не только для избежания нежелательной беременности, но и для лечения, а также профилактики различных хронических заболеваний. Как и в случае с препаратами для фармаборта, большинство оральных контрацептивов производятся за границей, в частности в Германии. Отечественные аналоги, сетуют собеседницы «Новой газеты», могут не подойти из-за индивидуальных особенностей организма.